Няня из Москвы

"А может, не про последнюю дорогу намекнул? У меня старинная книга есть, про судьбу, и вон что мне вычиталось, закладочкой я заложила".

И прочитала мне: "ноги твои спасут тебя". Вон как: ноги, значит, спасут, бе-ги. И я поантересовалась, мне-то чего выходит. А у нас недалеко гадальщик жил, и к нему публика ездила. Только он повесился. А у него по ночам в азартные карты играли. Забрали гадальные книги в участок, пристав одну и продал Головкову. Старая-престарая, и черепа там, и гроб со свечами, страшная очень книга, колдунская. А она хорошо грамоте умела, Авдотья-то Васильевна, она и разобралась. Сказала я ей, какой я масти, и годов мне сколько, она и отыскала про меня. И что же, барыня выгадалось, как вылилось! А вот, значит "пройдешь многие земли и ца-рства и на кораблях плыть будешь, и" чего только не на сказано! И огонь грозить будет, и пагуба, и свирепство, и же-ле-зо а Господь сохранит. А ей ноги твои спасут тебя. И что же, барыня и ей ведь бежать пришлось! Ну, чисто вот мы в жмурки играем по белу-свету. Встретила ведь ее. Да только и поздороваться не пришлось, будто ветром нас разнесло.

Где это мы с Катичкой ехали? Мы в Париж поехали из Костинтинополя, скрозь все земли, Катичка мудровала все. Нас венгерский цыган провожал. Мы в ресторане кушали, а он в Катичку и влюбись. Пошел нас на поезд проводить, чемоданчик понес, да с нами и увязался, покуда его бумаги уж не годились, на гитаре все нам играл. Где вот Дунай-то река с красным перцом там все готовят, паприка называется. Едем мы в вагоне, станция. Глянула я в окошечко, кваску не продают ли лимонадного, изжога с паприки этой поднялась, пить до смерти хочу А насупротив другой поезд стоит. Тронулся он, и наши вагоны застукали. Ma-тушки! В окошечке-то, гляжу, Авдотья Васильевна моя! Так я и обмерла. "Ма-туш-ки-и, Авдоть-Ва!" И она увидала, ручками так всплеснула "Ма-тушки-и Дарь Сте!" и нет ее, увез поезд.

Высунулись мы, друг дружке помотали кэ-эк меня за ворот ктой-то сзади! А это цыган венгерской, а то бы мне голову разбило, об столб об железный, шурхнуло по платочку даже. Ну, верно-то как, желе-зо грозить будет! выгадалось-то мне. Не прицепись к нам венгерской-то, жива бы не была, все Господь. Так и разъехались, скоро три года вот. И в черном вся, и худая-худая уж не помер ли у ней кто? Советовали в газетах напечатать, разыскиваю, мол а Катичка нонче-завтра, так и не пропечатала. Да что вы, барыня! как же я вам буду благодарна, и заплатить у меня найдется. Значит, Дарья Степановна, Синицына по фамилии, я-то. А ее АвдотьВасильевна Головкова. На лавочку баринову, вот спасибо. Уж такая желанная, такая сразу и разговорит

XIX

Дала я барыне просвирки в супце, потише стала.

Лежит она во цветах, барин ей все возил, и слезки у ней текут. Я и говорю:

"Барыня, ми-лая надо бы вас исправить?"

"Что ты городишь, как меня исправить?" не вразумела.

"Поисповедались бы, приобщились, говорю смилуется Господь".

"Опять ты свои глупости!.." раздражительно так.

При конце уж, и тут не пожелала. Я и постращала, душу ее спасти:

"Надо бы, барыня нехорошо я вас во сне видала".

Вот она затревожилась!..

"Как меня видала? что видала? Нет, не говори замахала на меня, дыхать не может, нет, скажи все равно как видала?"

"Да в подвенечном, говорю, наряде, вас видала, и все будто на вас просветилось, всю видать. Лучше бы вам приготовиться" заплакала я даже, и она заплакала, как дите, захлюпала. А Катичка на меня:

"Дура, зачем глупостями мамочку тревожишь!"

Вот какое понятие. А уж от нее землей пахнет, земле она словно предалась. Да что, напротив судьбы хотела: вскочила раз давай мне одеться!

"Я здоровая, покорю болезнь хочу жить, хочу ходить!.."

Стала ей помогать. Надела платье зеленое, новое, а оно живое на ней, ерзает, как на мертвой. В зерькало погляделась ахнула, давай с себя рвать. Упала на ковер, и кровь из нее, да хлестом! Доктора приехали, в Крым везите. Стали мы ее в дорогу собирать, Аполит билет ей выправил дармовой, цельную комнату в вагоне, цари ездют. Принес ей билет и говорит:

"Плохо твое дело, Глафирочка. Отдай мне запонки с короной, графские наши, дедушкины. Все тебе попало, у меня и памяти не осталось".

Стала она ему резонить да зачем тебе, ты от благородного роду отказался, ты уж сацалист стал, зачем тебе запонки? А он ей продам, мне для дел-укрепления. А коронные были, тяжелые, больше рубля. Ну, пристал: отдай и отдай, я вам билет схлопотал, и праздник у нас такой Вытеребил он запонки. А тут увидал в гостиной грамотка графова в рамочке висела: гусь стойком летит белый, и на гусе корона зубчиками, а по бокам сабли золотые, а в лапках грамотка у него с печатями. Уж так они дорожили этой картинкой, барыня сама пыль стирала. Аполит и вцепился: последний я нашего роду, по закону мое! И она уцепилась с барином, так и не отдали. Ну, дойдет дело

В Крым уезжать, вот на прощанье и захотелось ей поглядеть, какая Москва стала. Усадили ее на автомобиль, в подушки, и меня барин посадил помочь. Мы и катались. А весна, погода теплая, все гуляют, так пондравилось барыне, все-то ахала: "ах, дожили воздух какой слободный". Приехали к Страстному, памятник-Пушкин где, крикуны кричат, на памятник залезли. Наро-ду не подойти. Барыня и говорит барину "скажи чегонибудь, хочу тебя послушать, орателя". Барин и влез на Пушкина. А ему кричат вон пошел! Стал кричать, а его за ноги и стащили, рукав порвали. Барыня ах! в омморок с ней. Я к людям помогите, барыня моя помирает! а там кричат "ей давно пора, накаталась!" Она глазки открыла "домой, няня страшно" Барин из давки вырвался, а у него одна цепочка мотается, часыто срезали. Больше мы и не ездили.

XX

А у барина неприятности пошли, спирту у него украли много, в лазаретах, а уволить не смей. Пошел ихний служитель в казну жалованье получить на всех, а на Кузнецком Мосту сумку у него и отняли, под самым городовым, новых наставили, с лентами, ноги замотаны, чистые петухи, и пользы никакой для тишины, самые дармоеды. А все чуть барина не за глотку: жалованье давай! Приехал заплакал даже: да что же это, говорит, творится-то? Месяца не прошло уж и житья не стало, все поползло.

Вот я плакала, как царя сместили. С Авдотьей Васильевной мы плакали. Каждый обидеть может, страху никакого не осталось. Одно утешение в церкву сходишь. Все там по-прежнему, чистота, красота, и молитвы все старые, душевные, царя только перестали поминать. А я-то про себя читала, поминала.

Барыню в Крым везти. А она к Аксюше привыкла, с собой ее взять желала. А та спуталась с лазаретным писарьком, совсем изгадилась, воровка и воровка. И вина ему волокет, и гостинцев, из белья стало пропадать я на писарьке баринову рубашку признала, и носовые платки у него с нашей меткой. Да охальница, слова не скажи, от писаря набралась, на голове бант красный, ну, не узнать Аксюшу. Набралась она слов, стала меня корить: "старый век, древний человек!" От писаря набралась. Стала я ее гнать, барыня велела, и она кудато приписалась, в ихнюю в ливорюцию. И приходит к нам стриженая девка с сумкой, лихущая-разлихущая, стала кричать на барыню извольте ей жалованья прибавить! а?! Она ворует, а ей прибавить!! Да сумкой на нас "кровь пьете!" Тыщу рублей сорвала, насилу развязались.

Да что, ничего не понять. Поверенный-помощник, за пристава-то который, созвал всех дворников, Амельян наш рассказывал. Пришел из участка, скушный: "Шабаш, сяду на лавочку, буду семечки лускать. Это что ж, теперь понарошку все! Согнал нас, за ручку поздоровался, никакого уважения. Мостовую, говорит, убирайте, гражда-не а пачпортов не прописывайте, теперь всем полное доверие. Теперь, говорит, верного человека не узнать, все жулики гуляют". Так и сидел-скучал, подсолнушками забавлялся. Ну, пошло и пошло ползти. Гляжу, чего это солдатики на помойке, чисто в снежки играют? А они ушат макаронов вывалили и шлепают друг в дружку: надоели ваши макароны! Кто в деревню уехал, из лазарета-то, а то папиросками стали торговать, калошами. А это три вагона жулики загнали на станции в тупичок и продавали по дешевке. У нас тогда все в новых калошах защеголяли.

Ну, в Крым барыню собрали, Катичка с ней поехала. Барин с ними сестрицу милосердую отпустил. Анна Ивановна ее звали. Душевная такая, и про святыни знала, про ду-шу знала. Папаша у ней первый ученый был, а она себя обрекла. Поплакала я, простилась. Вижу скоро, пожалуй, места искать придется, разорение подошло, и больные оба. А мне Авдотья Васильевна советовала все в монастырь уйти, теперь покоя не будет. За полторы тысячки келейку купить, в Хотькове, и жить на спокое да молиться. Хотела я у барыни попросить, за ними у меня под две тыщи набралось, да она на ладан уж дышала, так и не стала беспокоить. А она меня поцеловала-заплакала: "няничка, побереги Костика, одна у меня надежда на тебя".