Няня из Москвы

Чуть не пляшет, стала говорить уезжаю завтра, зашла проститься. "Поедемте верхом, хочу кутить!" Меня завертела, "ах, какая вы чудесная, няня у меня тоже няня была" все приятное говорила. И Катичка рада уезжает-то она.

Живо сварганила, знакомых пригласила, татарин и лошадок привел, это зараныпе она распорядилась. И бес прилетел с хлыстом. Узнать ее нельзя стало, до чего дерзкая. Куда и скромность ее девалась, так все за ней и ходят, очень она красивая, а тут как дама такого поведения ну, мужчины ведь известно. Я уж подумала не пьяная ли она. Нет. Садиться им велела татарину три бутылки шиннанского откупорить. Поздравили ее с отъездом, и я пригубила, а она три бокальчика хлопнула, хоть бы что. А Васенька что-то невеселый, настороженый, все на нее глядел А Катичка развертелась, глазки горят, личико ни кровинки. С бокальчиком к ней графиня, стукнула по бокальчику, выплеснула на юбку. А я думаю ладно, только бы долой с шеи. Стали на лошадей сажаться. Катичка хорошо умела, юбка у ней амазонная была; бес ей коленку свою подставил, прыгнуть. А графиня Васеньку кликнула помогать. Вспорхнула на лошадку, хлыстом хватила, та надыбы! По двору проскакала, все форсила. Поехали, поскакали. Потом мне Катичка рассказала, как дело было.

Графиня рядом с Васенькой ехала. Хлыст уронит и велит подымать. Заехали на горы, и ночь уж. Стали барашка жарить, сашлыки. И вина выпили. Выпили-закусили, графиня и давай шпильки пускать. Васенька с Катичкой сидел, кусочки ей на палочке подавал, графине и неприятно. А как выпила, невозможно уж стало слушать. Разнуздалась, с хлыстом вскочила, и кричит из теми: "Ковров, ступайте ко мне!" Татарин остерег "барышня, тут место строгое, упадешь!" А там прорва, костей не соберешь. А Васенька не пошел. Стала кричать татарину привести ее. Побежал, а она его хлыстом по лицу, так он с рубцом и воротился, она, говорит, сумашедчая. Бес к ней побежал-вызвался, она и его ожгла, и опять: "полковник, извольте ко мне прийти!" Стали его просить приведите ее. Ну, пошел за ней. Возня у них поднялась в кустах, он ее и привел, насильно. А у него карман вырван на курточке. А у ней шелковый рукав треснул, тело видать. И вся растрепана, не в себе. Ну, вина она запросила. И стали все говорить домой пора. А она злая сидит, хлыст сломала. Выпила винца и говорит Васеньке: "подлый обманщик!" и бац! прямо в него из пистолета! Не попала. Опять бац, бац, Катичка и упала в омморок. А та, может, напугалась, убила, мол! да в кусты, а там овраг, она и ахнула туда, в прорву. Кинулись за ней, а татарин остановил: костей не соберешь, вот там какая прорва. Насмерть убилась, ее через два дни достали только.

XXXIII

А как же, суд был, допрашивали. Васенька доложил все с графиней они совсем сладились, сказал ей Катичка его невеста, и она ничего. И устроила им похороны, со зла. А в сумочке записку для Катички нашли: "получите мои обноски!" Зло вот и положила. Письмо еще нашли, к сестре кузине, католичка которая, хроменькая-горбатенькая, здесь живет. И написано сверху переслать через полковника Коврова. Власти прочитали, печатями запечатали, Васеньке отдали. Катичка добиваться: чего она написала? А он ей "не могу отпечатать". Она ему "а, тайны у вас?" Он себя за голову хватал, "как я смертное письмо могу?" Дал ей, а она швырнула. Зло и засело, как заноза. Ему ехать, а она его видеть не желает. Уехал, письма писал, она рвала. Приехал, плечо пробито. Говорю плечо пробито. Допустила. Как ледышка, губка только дрожит. Он ей то-се, а она: "вы солгали". Да еще чего: "у вас любовь была!" Худой, глаза провалились, пошел сказал мне: "вы ей взаместо матери, няня скажите ей чист я перед ней". На войну уехал. Три дня я Катички добивалась, ни ела, ни пила, заперлась. Я уж в окошко к ней влезла она без чувств. Две недели болела. Доложила я ей про Васеньку, стала она кричать, как мамочка-покойница: не могу жить, не буду жить! В лазарет поступила, косыночку надела монашка и монашка. Плакала на нее, худая-расхудая, одни глаза. Из лазарета придет как мертвая сидит, на море глядит.

Скажу ей: "Катичка, что ж меня ты забыла, словечка со мной не скажешь?" "Я тебя не забыла, няня" ничего и не скажет. А денег у нас нет. И приходит к нам татарин, беса-то все хотел и сует мне вот какую пачку денег. Говорит барин Ковров велел, а барышне не сказывай. Говорю без ее не могу. Он на стол швырнул и пошел: я, говорит, слово дал. А он у них в именьи много годов жил, приверженный.

Ну, прибрала я деньги. А на базаре только и толков большевики Крым возьмут. Все из рук валится, а садовничиха с Агашкой стращают: вот, скоро разделка будет! Агашка с паликмахером спуталась, стал ночевать ходить, волосатый, страшный, и пистолет у него. Опять наверх стала перетаскиваться, хвастала все: губернаторша скоро буду. А тут Катичка мне и говорит: "собери, няня, узелок мне прошение я послала, на войну еду". Подкосила она меня. Стала проситься с ней "куда тебе, мне и одной-то не собразиться". Ушла она в лазарет, два дня не заявляется. Побежала к ней, а там сестры мне: поехала в Севастополь раненых принимать. И приходит на дачу офицерик. Катичка за ним ходила, и говорит Катерина Костинтииовна что-то заболела, в Севастополе ее удержали, по телефону извещено. А он скромный такой, из ученых, как Васенька. Бе-дный был, бельишка не было, мы ему баринову рубашку дали, и покормим когда. А он стеснительный, объесть боялся, Ну, сказал, у меня ноги отнялись. Он мне голову помочил, а поднятьто меня не в силах. Позвал садовничиху, а она еще на меня: "доплясалась перед дерьмом своим. перед господами, мол, наплясалась, вот и без ног". Ткнула меня на стульчик, я, говорит, не доктор. А офице*рик и говорит:

"Нешто можно с таким народом большевиков одолеть! нас горсточка, а таких большие милиены".

Неделю я лежала. А тут и Катичку привезли. Не тиф был, а грипп, за воспаление боялись. Друг за дружкой и походили мы.

Помню, октябрь на исходе был. Садовничиха прибегает, "большевики Крым прорвали!" пляшет, крестится, ведьма-ведьмой.

"Пришли родненькие наши, весь свет покорили, Агашка от паликмахера узнала, уж ему дано знать, никого не выпускать чтобы!.."

Погибель и погибель. Сказала Катичке. Села на постельке, бле-дная, мутно так поглядела "теперь, говорит, все равно". А я только вчера дров на зиму купила, на шелковую материю выменила, как же теперь с дровами-то? Тут страсти идут, а я с дровами. Глянула на море, чтой-то много как кораблей идет, никогда столько не было. Неуж, думаю, англичаны войску везут? А тут с соседней дачи Миша бежит, панаша у них офицер был, в городе служил, калечный, кричит:

"Нян-Степановна, из города верховой, велел папаша к ночи выбираться, все уезжают!"

Так все и потемнело. А Миша кричит-пляшет:

"На кораблях поплывем! а то большевики всех порежут!"

До Катички добежала, кричу скорей собираться, уж корабли пригнали, соседи выбираются. А она лежит, ни слова мне, ну, чисто мертвая. А садовничиха в окно кричит: "большевики всех офицерей пожгли, всех с пушками захватили, паликмахер телеграмму показывал!" Ручками Катичка закрылась, слова не могла добиться.

XXXIV

К соседям я, а барыня бегает по даче с детской рубашечкой, к груди прижимает. Хавос у них, чемоданы, корзинки, девочки с куклами бегают, она кричит "скорей, наши на пароход садятся, большевики подходят!" А девочка варенья банку в чемодане раздавила, текет варенье, барыня руки порезала, девочки ревут ну, какой тут совет спросить. Бегу домой, а на костылях офицерик наш, задохнулся, кричит "Катерину Костинтиновну спасать!" Обрадовалась ему, повела к Катичке. Стал ее умолять. Она ему: "где полковник Ковров?" А он не знает. Идут, говорит, войска, на корабли. Он ее умолял! "Вы не знаете, что в Ростове было, умоляю вас!" Она никак! Он опять: доктора послали, велели вывезти, всем место будет, она хоть бы словечко. Заковылял вниз, задохнулся, костылями машет. А с дороги уж слышно автомобили гудят, подводы стучат, у нас с заднего балкона сошу видно, и пеши, и верхом, и на повозках, с узлами бегут, волы тянут, скрип-гам, конца не видно, чисто весь Крым поднялся. И не обедали мы, кусок в глотку не лезет. А садовничиха, гляжу, наши дрова к себе волокет. А я ей "наши дрова, как ты так.?!" а она себе тащит, скалится. И Агашка уж сундук с паликмахером наверх волокут, да Катичкину блузку под мышку себе поддела, живой разбой. Заплакала я, дожили до чего, среди бела дня грабят. Соседи, смотрю, на подводу поклалнсь, поехали вниз, и солдатик хромой при них, и ихияя кошка с ними.