Няня из Москвы

И что же, барыня все тут у нас и переменилось, ахнуть я не успела. А вот, сразу другие уж мы стали, такие чудеса начались!..

XLVII

Дня три по городу она бегала. Пришел опять газетчик, и еще с ним, заморский, допрос ей делал и в книжечку писал. "Укладывайся, на новую квартиру!" Гляжу мамочкина колечка на ручке нет. Спросила ее неуж заветное продала! "Не твое дело, собирайся": В богатую гостиницу переехали, в два покоя. Все партреты расставила, и все мне "довольно, новое все будет!" Заплакала я, от горя: с ума будто она сошла. Схватила меня за плечи, ну, трясти! "Ты что плачешь? чего боишься?" "Нет сил, говорю, помру на кого ты останешься, такая?" Затревожилась она: "бедная моя, замучила я тебя, несменная моя, иконка моя!.." стала целовать, заплакала. Ну, чисто ребенок малый: вскочила, прыгать давай по комнате, "все будет хорошо!" И показывает письмо: полковник тот приезжает. Так это мне собаку-то я во сне видала! А она и платье новое, и шляпку, из каких денег, думаю. Чай велела сельвировать внизу, в ресторане, ничего не пойму: сошла и сошла с ума. Попировала с какими-то, и приходят они все к нам, и газетчик с ними, на партреты глядели, англичаны. А газетчик руки потирает и по-нашему так ей все: "ну, наварим мы с вами пива!"

И пошел у нас коровод: и в телефоны ее требуют, и никогда ее дома нет. Прибежит, как угорелая, посвистит, свистать стала, как папенька покойный, "обедала ты?" вспомнит все-таки про меня. Велит лакеям, на пяти подносах мне принесут, глядеть страсти, кусок в глотку не лезет. Чайку с хлебушком попью, скажу обедала. И приезжает к нам полковник. А уж он в генералы вышел, и ему высокое место. В Эн-дию! губернатором главным, вон как. И Катичка уважительная с ним, самая воспитанная. И все ему известно, про Кати чку, звезда стала. И стал он ее прогуливать, как хороший кавалер. А Кислая нам двести рублей прислала, разбогатела от старичков, какие вот утопли: сколько-то отказали ей, и домик в деревне, с матерью она жила. И к себе зовет, отдохнуть. Какой уж отдых, Катичка развертелась удержу нет. Собирайся, перебираемся! В самую первую гостиницу и перебрались. Царские хоромы, прямо войти страшно. И са-лоны, и телефоны, и ванные швицары кланяются, и горничные виляют, и лакеи Перво-то время в ванную сесть боялась, ну-ка, обидятся воспретят? А ей чисто и сроду так. Потом уж и я обыкла: захочу чайку прикажу: "Ну, как мы такую квартиру оправдаем!" А она все: "пыль им надо в глаза пускать!" И какие тувалеты пошила принцессам только. Каки-то сеточки надевать стала, как рыбка серебряная, склизкая, дивлюсь только.

Ручки-ножки растирать барышня ходила, ноготки править, как уж тут полагается духи в ванную лила, делала воду голубую, а то розовую и волосы обстрыгла, чисто мальчишка стала, заплакала я над ней. Паликмахеру каждый день пя-ать рублей, подумать страшно. И откуда берется. Знакомые зайдут, по "Клетке", где мы служили, никогда ее дома нет. Со мной посидят, какое, говорят, счастье вам выпало, полковника-богача нашли. Бесстыжие И казак-благодетель приходил: "Завиствуют у нас, как наша барышня хорошо устроилась Я, говорит, не осужаю, все лучше, чем для забавки к турку". Легко ли, барыня, такое слышать! И я-то, правду сказать, тревожилась. Сказала ему: это ей за картинки дают, бумаги с дилехторами пишет. Все, говорит, возможно, что и пишет. Намекнула я Катичке.

"А что, говорит, может, на милиены променялась, как думаешь?"

Поглядела на нее, нет, Катичка моя все такая, ягодка свеженькая, нетронутая, без поминки. Да так, барыня, уж знаю я каждую по глазам узнаю. А у Катички глазки святая водица, чи-стые. И говорю ей: "а так и думаю, не променяешься". Василисой-Премудрой назвала, вон как.

XLVIII

Приезжает раз, упала на кресла, перчатки стаскивает, стяни, не могу! И улыбается: "купи-ли-таки меня, до-рого купили!" Я и заплакала. Рассерчала она: "в Клетке наслушалась? а еще Богу все молишься! Вымолила первый дилехтор бумагу подписал, сымать будут три красавицы было, всех победила!" И теперь уж не Катичка, а звезда! Больше тыщи за неделю положил дилехтор. Я так и ахнула. Она мне тут цельную пачку сунула, попрячь, у тебя целей будут. Я и купила у турков кошель сафьяновый, на грудь повесила.

Письмо нам лакей на серебряном подносе подал. Гляжу побледнела Катичка. Почуяла я от Васеньки. А давно не писал. Прочитала, опустила ручку, задумалась. И шепчет: "ну, и пусть конец" Да как вскочит!.. и засвистала. А генерал да, вспомнила, Гарт фамилия, ему скоро в дальнее место ехать. Говорю ей: не присватывается хороший человек словно? Только иоулыбалась. А служба ее тревожная, не дай Вог. То в море увезут, то по горам на верблюде ездит, а то турки ее из башни крали, на канате перетягивали, в корзинке Воротится Гарт прикатит, наглядеться никак не может. А диликатный Много он для нее старался: с Америки даже телеграммы слали. Думаю-молюсь: Господи, хоть бы этот-то не отбился, фамилией бы ее прикрыл, а то такие все оторвы, артисты эти, сымалыцики да все ловкачи, красавцы, так и кружат. А уж годки-то ей подошли Как не быть, бывали, барыня, искушения

Раз проводил ее Гарт домой, ручку поцеловал, уехал, А уж ночь глухая. Только ушел молодчик к нам, ихняя звезда, испанская. А как же, у них и мужчина тоже звезда бывает. Такой черномазый, ухарь, все барыни с ума сходили. И бутылку с собой принес. И стали они в соломинки сосать, пойло такое, для баловства. А я гляжу в занавеску: голова к голове, сосут-смеются, ушко об ушко трутся. И уж он, чую, урковать стал, по голосу-то слышу. Да и обнял! Она вскочила грозит ему, а у меня ноги отнялись, и голосу нет. А он на нее, нахра пом! Она как выхватит из серебряной сумочки пистолет, он сразу и назад, руку к сердцу, пардон сказал. Будто так, представление такое. У них барышне без пистолета никак нельзя.

Зима пришла к грекам поехала-порядилась, а меня в номерок устроила. Сижу-скучаю, вдруг телеграмма мне! Прочитали знающие, требует меня к грекам. И все распоряжения дала, наш штас-капитан бумаги мне схлопотал, и на корабль меня посадили довезли. Катичка ветрела, кинулась целовать, шепнула: "без тебя неспокойно, не могу". Возила меня по грекам, старые дома показывала: не на что глядеть, а все глядят, обманное такое место. А потом на руки меня горничной сдала, в номерах. Fly, я с ней и сидела, с гречкой, с грецкой женщиной не по-нашему они говорят, греки-то, а словно нашей веры. А Катичка картинки делала. Она в простыне сымалась, показывала мне, кру-ти-зана, называется а может, крути-задка, хорошо-то не помню и ее маслом арапки натирали, и потом она яд пила, из чаши. И еще на спину к лошади ее привязали, по полю все гоняли, много было.

И опять мы в Костинтинополь приехали. А уж ее к немцам порядили, за большие деньги. Опять мы в ту гостиницу, и что-то Катичка невеселая. Я ее и попытала: "может, стесняю я тебя, отдельно бы уж мне лучше?" Годки-то ей подошли, а сами, барыня, говорили каждой такой артистке незаконный сожитель полагается. Ну, может, я не так говорю вот-вот, для партекции, как вы-то говорите и дилехтора добиваются, правда, уж я это дело знаю. В душу-то к ней не влезешь. Барин слово с меня взял, не оставляла бы да ведь слово-то мое, а дело-то ее. А она мне: "Надоела, отвяжись". А не по себе и не по себе ей, вижу. Забилась я в уголок, на глаза ей не попадаться, три дни сидела. Она и учуяла, смирение-то мое. Разнежилась, за шею прихватила "ах, ты, старенькая моя, нянюля моя, старый ты век, древний человек" вспомнила, как писарек ругался, "мытарю тебя по свету, а не могу иконка ты моя, хранительница!" Обей мы и заплакали.

Как-то повез ее Гарт к главным послам на бал. Утром она и говорит: "мне Гарт предложение сделал, рада?" "Что ж, говорю, человек обстоятельный, на что лучше". И стало мне жалко Васеньку. Она и говорит: "поеду в Париж, а там увидим". И стал он ее просить: "поедем-те в Эн-дию, всякие чудеса увидите", хотел приучить ее к себе. Уж так для нас старался, оберегал от воров даже воры круг нас вились эти вот, вот-вот, иван-тю-ристы. Он и приставил сыщиков, казенных. Один жулик рядом с нами номер снял, жемчуг хотел украсть. А то меня из квартиры выманивали, будто по делу спрашивают, а я не пошла а в колидоре сыщик троих и зарестовал, уж они с колидорным сговорились.