Страница 40 из 42
Покорно благодарю, у генеральши пила, и закусила, а от чаю не откажусь. Палка на палку плохо, а чай на чай пресенская качай, в Москве у нас говорили, бауточка такая. Да вот, расскажу. Кому и рассказать-то, как не Генеральше я уж не стала рассказывать всего, она наших делов не знает, так кой-чего порассказала, порадоваться. А вы уж про все знаете, и рассказывать антересней вам. Спать не могу, чем-свет вскочу куданибудь и надумаю пойти, на месте не усижу сама с собой разговариваю, на бульваре посижу, воробушки слушают.
Ну, вот маленько задохнулась как и начать, не знаю. А ведь я к вам каяться пришла, истинная правда, барыня ведь я всего вам не сказывала, всей-то правды, про себя держала примета у меня такая, расскажешь чего зараньше спугнешь наладку. Задумал чего на-люди не кажи, про себя сторожи. Грех на душу взяла, утаила от вас маленько самого-то главного и не сказала, уж простите. А теперь, дело прошлое, все скажу. Я ведь не попусту сюда приехала, в дорогу такую пустилась, не из капризу оставила бы я Катичку! Ни в жись бы не покинула, а вот, рыскнула. А скажи ей всю правду, нипочем бы не отпустила. А вот, расскажу Узнай она веревкой бы меня привязала, я ведь ее как знаю гордая она, нипочем бы не согласилась. А уж так мне Господь, на мысли послал поехать. Я уж как сумашедчая тогда стала, не ела не пила, ночей не спала на страсти какие еду! Да не то что дороги я боялась смерти я не боюсь, потопну ли, воры ли меня оберут-зарежут, это мне ничего не страшно. Другое страшно к человеку идти такому а он и насмеется, все на-пустоту и выйдет, сердце не выдержит, на страшный суд словно бы иду. А вот тут самое и есть главное.
Вот я все и скрывала, от Катички, а она меня к докторам все. Ну, болеть болела, да болезнь-то моя не телом, а сказывается, попятно. А он меня как напугал, в синаторию хотел запереть! Ах, забыла вас поблагодарить-то, барыня Да нет, я самое главное по череду вам, а тут чтобы не забыть я Дай вам Господь здоровья, каждый день поминала вас. Авдоть-Васильевна-то сыска-лась! Как вы тогда в газету напечатали, через два дни сыскалась. Сыскалась, милая барыня знакомые показали ей, печатали-то вы тут она оказалась! Не в Париже, а как это место заводы там, забываю их слова? Мортаны, что ли ржи? Вот-вот, Мотаржи, самое это, верст сто за Париж наш. Как же, была у меня, две ночи ночевала. Комнатка ослобонилась под Марфой Петровной, взяла я комнатку, по-барски живу, и гости все у меня и батюшка святой водой кропил, а то там агамит жил лицо желтое-желтое, глаза косые он мне и освятил. Желанную мою приласкала, душу отвели с ней, наговорились. А супруг у ней в Белграде помер. А сын без ноги, офицер, новую ему сербы приделали, на пружинке. Лавочку там держали, от сердца супруг и помер, замаялся. Они сюда и перебрались к нам, место сынку за сторожа знакомые схлопотали. А она белошвейка, золотые руки. Два платья ей подарила, сколько сама от нее видала а она стеснительная такая не надо и не надо! Катичка вот приедет на ноги их поставит, попрошу. А она по курочкам с ума сходит.
И сынку бы способней, при доме-то, при хозяйстве. На курочек и копят. Да что еще ро-ман-то какой выходит француз-лавочник в Авдотью Васильевну мою влюбился! Роман и роман страшный. Сынку двадцать семь уж, а ей сорок пять вот стукнет, да ей, правда, и сорока не дашь, белая, глазастая, важеватая такая, и пополнела она, рассыпчатая такая стала, а в поезде тогда встретила, она худая совсем была, не узнать, и ростом вышла, и ротик форменный, не размякся, и морщинок ни одной нет он в нее и влюбись! Вдовец, и богатую ему сватают, а он и слышать не хочет, все добивается. Хоть в лавочку, говорит, не ходи. Хотят уж перебираться оттуда, проходу не дает, обмирает. Да что еще-то! Казак увязывается, тридцати лет нет, чумовой дурак, полторы тыщи в месяц выгоняет ходит к ним каждый вечер, образованные книжки все читает, придет и сидит глядит. Да чего сказал-то: не выйдете за меня застрелюсь! Не знает, что и делать. По секрету она мне, каялась: ндравится ей казак, да сынка стыдится. А казак ей "успокою вас и сынка вашего, будете курочек водить, а я за вами буду ходить красавица ты моя, выйди замуж за меня!" Два креста геройских, собой красавец, все французские девки с ума сходят. Хочет в Париж от него спасаться, ее в ресторан зовут, к закусочному столу, апетитная она такая, и с каждым обойтись может, расположить. Триста поклонов каждую ночь кладет, мысли гонит а все не худею, говорит.
И что это я разговорилась, ненужное все болтаю. Ну, рассказала ей про все, она меня и укрепила в заботе-то моей. Разложила-разобрала а она умная-разумная, умней нет
"Идите, говорит, Дарья Степановна, с Господом, не бойтесь. А наперед молебен отслужите Купине Неопалимой, гнев вас и не опалит а вот, послушайте, какой гнев и владычице Страстной отслужите, страха вам и не будет".
И погадала она мне. Хорошо выходило, только не скоро в постели она лежит, больная. Да нет, не Катичка, слава Богу, а эта самая католичка-монашка. Уж теперь скажу, барыня правду я дознавать приехала, узел наш развязать, графыня-то нам запутала, а горбатенькая, кузина, накрепко затянула. Да, барыня, поняли теперь вот зачем я сюда попала. Все уж вы знаете, как истерзались мы думы меня и одолели. Не выйдет у них, так и будут друг дружку мучить, заноза ее замучает с горя бо-знать чего и выкинет, только себя погубит. Ведь она надрывная, в мамочку, и пистолетик вон завела. И молилась я, а дума меня точит, страсти все представляются. И надумала надо до католички дойти.
Вы уж не! торопите, милая барыня сладко мне говорить, сразу-то неутешно будет. Чисто я кошка вот. А как же не повалявши, куска не съест. Радуюсь-то? А терзалась я сколько, не помню когда смеялась. Сколько у меня новостей Анна Ивановна приезжает, Господь устроил, и Авдотья Васильевна со мной и думаю так я, барыня, все хорошее повернется к нам, сердце вот достучит ли только. Ну, что уж Господь даст.
Адреска я ее не знала, а спросить у Катички не могу, ну-ка, поймет она! А фамилие у ней с графыней одинакая. Подумала найдутся в Париже люди, граф Комаров всех князей знает, а то в адресном столе справочку наведут. Приехала к Марфе Петровне, говорю фамилию Галочкина-графыня, и граф Комаров не знает: такой, говорит, у нас нет. Ну, разобрался он Галицкая она, как вы вот говорите. Стал справки наводить, да старый, забывал все и очень она забилась-то далеко, а под Парижем. А адресного стола, говорит, здесь нету, здесь только каждый свой адрест знает. И я терзалась все, и у вас-то была намедни, не знала адреска-то. Авдотья Васильевна счастье и принесла: только сыскалась, вскорости Марфа Петровна адресок от графа Комарова и принесла: узнала я католичкин дом, монашки ихние живут где. А ей не сказала, а так занадобилось, говорю, родные из Америки поклон прислали, снести надо. Единой Авдотье Васильевне сказала, как себе верю. Она меня и поехала проводить, а то запутаюсь, без языка-то.
Ну, приехали мы с ней, высоченный забор кругом, и ворота глухие, а в них калиточка, а в ней окошечко открывается. Богатое-разбогатое именье, сады все, старые дерева, уж распускаться стали, апрель месяц. На монастырь непохоже, а вроде как богадельня, колоколов не слыхать. Позвонились. Подошла монашка, окошечко открыла, оглядела нас видит, хорошие мы люди, калиточку приоткрыла. Чисто так одета, в синем платье, белый кораблик на голове, трахмальный, наряд ихний, мне ндравится. Спрашивает нас, по-своему, а я не знаю, как говорить, и Авдотья Васильевна тоже немного подучилась, все-таки поздоровалась. А она скромная такая, краснеет все, у ней слова-то и не находятся. Мы и подали бумажку: прописано звание ее, католички, сестра Бетриса. Авдотья Васильевна хорошо ей сказала "мамзель рюсь"! Она закачала корабликом, махнула за нас, ничего мы не поняли. Поехали назад. Позвала я шофера, под нами жил, Николай Петрович, офицер он хорошо понимать умеет. Поехали. Побеспокоили опять монашку, он с ней и поговорил, дознал. Она зимой еще заболела, католичка-то, ее в синатории послали, обещались в маймесяце вернуться. Больше месяца ждать. Погоревали поехали.