Страница 11 из 44
– Эти дни мне совершенно некогда было читать, а когда я читал последний раз, читать мне было очень трудно: самые разнообразные мысли не давали сосредоточиться, от этого даже пропадала охота читать.
– А вы выйдете на терраску, посидите, – и мирный вид будет наводить на вас молитвенное чувство. Стоит только взглянуть на нашу церковь… Помыслы отогнать не в вашей силе, а не принять – в вашей. Имя Иисусово отгоняет их. А иногда нарочно попускается помыслу беспокоить вас, – надо потерпеть помысел, не соглашаясь, однако, с ним.
У батюшки о. Амвросия не было особенно приближенных учеников, только вот о. Анатолий был действительно его приближенным, сотаинником, так сказать. Врагов у него не было, он всех любил, даже тех, которые его не любили; он их как бы более любил, чем других. А такие были, и сейчас есть в монастыре, которые не могут слышать даже про батюшку о. Амвросия.
Воистину: "Несть пророк без чести, разве во отечествии своем" (Мк. 6, 4). Преподобного Серафима Саровского почитала вся Россия, а в монастыре его ненавидели. Да. "Несть пророк без чести, разве во отечествии своем".
4 мая 1908 г.
В будни я продолжаю работать в саду. Сегодня воскресенье. Хотел сейчас читать, да не могу что-то. Думаю, с Божией помощью, записать кое-что. 1-го мая мне опять удалось поговорить с Батюшкой немного, и я очень был доволен. И Батюшка был очень ласков и говорил хорошо. Одним словом, я остался очень доволен этим вечером.
– Ну что, ходили на колодец?
– Да, Батюшка.
– Понравилось вам?
– Да.
– Да, я тоже ходил десять лет. Бодро себя чувствуешь. Отчасти это от прогулки на свежем воздухе, а главным образом, это – благодатное.
– Только я сегодня немного проспал, простите, Батюшка. К обедне не опоздал, даже до начала пришел, а утренних молитв не прочитал. Конечно, я их вычитал после обедни.
– Ну, что делать. Другой раз, если подобное случится, то можно сделать так: начните читать молитвы в келии, а окончите их на дороге (ведь вы знаете их на память). Утренние молитвы можно так, а вечерние – неудобно, ибо их надо читать с открытой головой, даже клобуки снимают во время чтения их. А утренние можно.
– А вот, Батюшка, если пропустишь проверку себя утром или вечером? И если проверяешь себя, то вам потом все говорить, что было, или нет?
– Пропустил, так пропустил, что делать. Не сразу можно привыкнуть. Цель такой проверки себя – получить навык в этом. Сначала будете пропускать, может быть, по три дня, потом эти пробелы будут все меньше и меньше, и через десять лет вы уже приобретете этот навык – всегда проверять себя. А после проверки говорить мне не надо. Только самое важное, только грубые отступления.
– Ну, например, проспал?
– Да, это важно.
– Или еще пустословие? И самому неприятно, что пустословишь.
– Да, это очень важно. Это в вас зачатки внимательной жизни. Когда кто пустословит, тогда он не может внимательно жить, постоянно рассеиваясь. От молчания рождается безмолвие, от безмолвия – молитва, ибо как может молиться тот, кто находится в рассеянии? Внимание себе, внимательная жизнь – цель монашества. Сказано: "Внемли себе". Молчание, без которого никак нельзя жить, есть подвиг.
Ибо когда кто молчит, то враг тотчас говорит другим: "Смотри, какой он гордец, даже говорить с тобой не хочет". А это вовсе не так. Отсюда скорби. Поэтому, если кто решается на этот подвиг, тот должен приготовиться к скорбям. Да и само молчание не скоро и не легко дается. Оно так высоко и необходимо, потому что "молчание есть тайна будущего века".
Кто молчит, тот прямо готовится к будущей жизни. Батюшка о. Макарий это часто говорил: "Посмотрите, все святые молчали: о. Серафим Саровский молчал, Арсений Великий молчал, да потому он и Великий, что молчал". Когда преп. Арсения спрашивали, почему он все время молчит, он отвечал: "Поверьте братья, что я вас всех люблю, да не могу быть и с вами, и с Богом, поэтому я и убегаю от вас".
И Иоанн Лествичник говорит: "Когда я говорил даже о душеполезном, я часто раскаивался, а в том, что молчал – никогда". Батюшка о. Макарий говорил: "Был Великий Арсений, и у нас в России был бы свой Великий Арсений, если бы он пошел другой дорогой. Это – Игнатий (Брянчанинов). Это был великий ум!"
Еще в прошлую беседу про Игнатия (Брянчанинова) Батюшка сказал:
– Вы не знаете, что было, когда хоронили еп. Игнатия?
– Нет, Батюшка.
– Ангелы дориносили его душу и пели: "Архиерею Божий, святителю отче Игнатие". Вот была ангельская песнь…
Я помню, еще до Пасхи Батюшка говорил мне:
– Есть еще один Скит вроде нашего, на белом море за Соловками. Были бы и еще, только старчества нет в них… А у нас здесь благодать. Вот в монастыре все завалены послушаниями, а сюда к нам не хотят, не могут жить в Скиту. То, что для нас самое приятное – сидеть в своей келии, того они и не хотят…
Да, поистине хорошо у нас в Скиту. Начинаю, кажется, понимать батюшкины слова: "Как нам благодарить Тебя, Господи, что Ты оторвал нас от мира и привел сюда?!" Теперь я одного прошу от Господа: "Еже жити мне вся дни живота моего в дому Твоем" (ср. Пс. 26, 4). Я только смысл написал этого псаломского изречения, но порядок слов в нем иной.
Иванушка сказал мне, что ему Батюшка говорил, что эти слова прямо относятся к нам, монахам. Воистину так!
Вечером. Сейчас от Батюшки. Я, кажется, ни одного слова сам не сказал, разве только на вопросы. А сам Батюшка начал говорить и рассказал следующее:
– Был у меня один знакомый, который и сейчас еще жив. Это очень образованный и артистически настроенный человек. У него были аскетические наклонности. Не раз мне приходила мысль о том, чтобы ему поступить к нам сюда, в Скит. Я ему об этом говорил, когда еще не был в мантии. Говорил, что мир со своими обольщеньями силен, чтобы он опасался.
Он отвечал, что его идеал слишком высок, чтобы снизойти ему до таких низин. И вот когда я поехал в Манчжурию, я получил известие, что он женился. Я очень опечалился этим известием. Потом узнал, что, пожив годик с женой, он расстался с ней чуть ли не с проклятиями на устах… Да, не вотще сказано в Евангелии: "Имей мя отреченна". – Почему?
– "Жену поял", "супруг волов купил" и т.п. И сказано далее: "Разгневался Царь. Идите на перепутья и соберите убогих, и наполнился дом" (см. Лк. 14, 16-24). Господь звал к Себе в генералы, в министры, а они не пошли. Не хотят, так не надо! Господь, создавший вселенную, может себе и еще, кроме них найти…
Да, обыкновенных иноков много. Но есть и такие, которые горят особенною любовью, поклоняются духом и истиною Господу. Это чистейшие идеалисты, без всякой примеси, таких вот и ищет Господь особенно, зовет к Себе. Вот я и думал, что, быть может, этому моему знакомому Господь благословит быть старцем, он мог бы им быть. А теперь и не знаю, что из него выйдет…
Сейчас не могу более писать. Может быть, что и опустил, некогда думать. Если Бог даст, то вспомню и в другое время напишу.
14 мая 1908 г.
<…> Настроение обычное. Жизнь кругом течет по-прежнему, ровно и мирно, – и я вместе с общей жизнью. Теперь очень хорошо в Скиту: все распускается, зеленеет, аромат… То, что я сейчас получаю от природы, было до сих пор мне неизвестно. Этим может наслаждаться только человек, живущий среди природы. Здесь у нас в Скиту рай земной (если так можно сказать)
, который для меня всего дороже, главным образом потому, что им я надеюсь приобрести рай небесный. Утешает нас Господь, нас, живущих среди природы, нас, бежавших от мнимых удобств, суеты и зловония городской жизни. У нас на вратах, на стороне, обращенной к Скиту, к церкви, написано: "Коль возлюбленна селения Твоя, Господи Сил!" (Пс. 83, 2). – И воистину так.
Сколько раз Батюшка говорил мне, вернее сказать, при мне: "Как нам благодарить Тебя, Господи, что Ты вселил нас здесь!" Кажется, свет этих слов начинает проникать в сознание и чувства. Батюшка еще говорил мне: "Ни на минуту не подумайте, что вы сами пришли сюда. Если что-либо есть и было с вашей стороны, то это только то, что вы не противились".
Да, это так. Я помню обстоятельство поступления моего в Скит и мои чувства… Я вижу, чувствую, что сбылись надо мною слова, прочтенные мною у еп. Феофана, в книге "Путь ко спасению", что благодать, действуя в человеке, показывает ему, дает чуть-чуть ощутить сладость духовной жизни и быстро скрывается, поставляя человека на точку безразличия, где и требуется уже от самого человека произволение на новую жизнь.