Страница 17 из 44
Потом я посмотрел толкование и действительно оказалось, что это так.
26 сентября 1908 г.
Сегодня день моего рождения, мне исполнилось 20 лет. <…> Помню, в миру на большие праздники: Рождество Христово, Пасху и другие, а также на именины и дни рождения мне бывало скучно, не знал что делать, а без дела, конечно, скучно. Не понимал я, что духовный праздник обязательно требует и утешения духовного, помимо утешения телесного, допустимого, конечно, в меру, а не до забвения всего духовного, как почти всегда бывает в миру. Но я теперь, слава Богу в Скиту.
В миру большинство, даже верующие люди, не верят в существование бесов, а здесь – это несомненная истина. <…>
27 сентября 1908 г.
<…> Один раз, когда я каялся батюшке, что проспал лишнего, час ли или около этого, не помню, Батюшка сказал мне:
– Это вас борет бес уныния. Он всех борет. Борол он и преп. Серафима Саровского, и преп. Ефрема Сирина, который составил всем известную молитву: "Господи и Владыко живота моего". Смотрите, что он поставил на первом месте: "Дух праздности", – и, как последствие праздности, "уныния не даждь ми". Это – лютый бес. На вас он нападает сном, а на других уже наяву – унынием, тоской. На кого как может, так и нападает.
Ведь вы не можете сказать, что вы находитесь в праздности?
– Да, Батюшка, почти нет минуты свободной.
– Ну, вот он на вас и нападает сном. Ничего, не скорбите.
28 сентября 1908 г.
Я уже писал, что некогда живший у нас в корпусе студент Московской Академии Виталий Степанович Ставитский желает принять монашество. Он говорил о своем намерении Батюшке, и Батюшка благословил. Затем он вскоре уехал и присылает батюшке письмо (это было в начале сентября), что 12 сентября предполагается его постриг в мантию. Батюшка рассказал мне об этом на благословении.
– Вот прислал мне Виталий Степанович письмо, – говорил Батюшка. – Сообщает, что будет постриг, просит молитв в этот день за себя. "С тех пор, как вы меня благословили, – пишет он, – то радостное состояние души, тот душевный мир, который я ощутил тогда, когда выезжал из вашего Скита, продолжается еще до сих пор". Ведь я тогда на его вопрос о постриге сразу сказал: "Господь благословит".
Иногда сомневаешься, не сразу решаешься сказать то или другое, а в этот раз я тотчас же сказал: "Бог благословит". У него настоящий русский, прямой, открытый, рыцарский характер. Из него выйдет хороший инок и хороший епископ. Да и ваше не уйдет. Сейчас, конечно, военная служба помешает, а там можно будет вздохнуть, да и я еще, может быть, протяну. Помоги вам Господи.
<…> Вечером. Сейчас пришел с благословения. Батюшка позвал меня не в очередь, прежде других, пришедших раньше. Я вошел. Батюшка стоял пред не завешенным окном, около икон.
– Смотрите, какая картина, – начал он, указывая на луну, светящую сквозь деревья. Это осталось нам в утешение. Недаром сказал пророк Давид: "Возвеселил мя еси в творении Твоем" (Пс. 91, 5). "Возвеселил мя", – говорит он, хотя это только намек на ту дивную, недомыслимую красоту, которая была создана первоначально. Мы не знаем, какая тогда была луна, какое солнце, какой свет… Все это изменилось по падении. Изменился весь видимый мир.
Ангелы не утратили своего первоначального состояния, они не изменились, разве только перемена в том, что они окрепли в борьбе. Диавол же даже после своего падения мог являться на небе, среди блаженных духов, но кроме пронырства и клеветы от него там ничего не было. <…> Вот уж воистину непостижимая благодать и долготерпение Божие.
И только когда Христос был распят на кресте, тогда пришел диаволу конец: "Се видех сатану, яко молнию, спадшаго с небес" (см. Лк. 9, 18), – сказал Господь Своим ученикам. Мы не знаем, какие волнения производит диавол среди людей – христиан, магометан, иудеев, – среди небесных планет и других тел. Ученые открывают, что лопнула такая-то комета, померкло такое-то солнце и тому подобное. А почему, неизвестно.
У диавола еще осталась ужасная сила. И, воистину, только смирение может противиться этой силе.
5 октября 1908 г.
Как-то вечером на благословении, после исповедания мною моих немощей и прегрешений за истекший день, а, может быть, еще и за прежнее время, Батюшка начал говорить мне о самоукорении. Из батюшкиных слов я вообще заметил и понял, что нужно укорять себя за свои немощи и смиряться, всячески гнать от себя уныние, расслабление. Что бы ни случилось, унывать не надо, а сказать все старцу.
– Бог простит, – говорил Батюшка, – Бог простит. Укоряйте себя. Укорить себя нетрудно, а некоторые и этого не хотят. Перенести укор от брата труднее, а самому укорить себя нетрудно. Хотя если мы и будем укорять себя, но не будем бороться со страстями – будем есть сколько хочется, спать сколько хочется, то такое самоукорение, как незаконное, не принесет пользы.
Если же мы укоряем себя, борясь со страстями, хотя и побеждаясь немощью и впадая в согрешения невольно, то такое самоукорение законно. В борьбе со страстями, если и побеждаемся ими, но укоряем себя, каемся, смиряемся и продолжаем бороться, мы непрестанно идем вперед.
Нам осталось одно: смирение. Время суровых подвигов прошло, должно быть, невозвратно. Вот, например, о. Вассиан принимал на себя суровые подвиги, иногда не топил келию, постился всю Четыредесятницу, но, несмотря на все это, никаких дарований не имел. А батюшка о. Макарий и в келии имел обыкновенную температуру, и не постился особенно, и келейников иногда распекал, когда они были виноваты, а за смирение имел много духовных даров – дар исцеления, изгнания бесов, дар прозрения – хотя и не принимал никаких особенных подвигов. Нам и остается только смиряться. <…>
14 октября 1908 г.
<…> Как-то на благословении Батюшка спросил у меня:
– Как вы думаете, кому труднее всего жить в простоте?
– Гордыне, Батюшка.
– Нет, вообще, при всем на то желании?
– Не знаю.
– Настоятелям. Быть настоятелем чрезвычайно трудно.
А как-то прежде, уже давно, Батюшка между прочим сказал:
– То время, когда я был послушником, было самое блаженное. Знал я только церковь, трапезу, послушание и свою келию.
<…> Пришел ко мне на днях о. Агапит и говорит, что батюшка о. Амвросий (он сам от него слышал) говорил, что "антихрист не за горами…" Вот, когда я слышу об антихристе, настоящем тяжелом времени, об ужасах, коими полон мир, о смерти, ее возможной для всякого неожиданности и ее неизвестности, сначала как бы ужасаюсь, останавливаю на этой мысли ум, даже как бы решаю вести себя лучше, настраиваюсь готовиться на всякий случай… Но все это не надолго.
Как-то очень быстро убегает эта мысль, убегает, не оставляя никаких следов.
16 октября 1908 г.
Теперь, когда я начал исполнять новое послушание письмоводителя, я пью утренний чай у Батюшки. Иногда разговор, несколько отходя от дел по послушанию, касается духовной жизни и монашества. Так, например, Батюшка говорил о монашестве:
– Не все монашество заключается в подряснике да каше. Надел подрясник, стал есть кашу и думает: "Я теперь монах". Нет, одно внешнее не принесет никакой пользы. Правда, нужно и носить монашескую одежду, и поститься, но это не все! Лампа, пока не горит, не оправдывает своего назначения – светить. Пожалуй, ее кто-либо толкнет и разобьет в темноте. Чего же не достает? Огонька!
Правда, необходим и керосин, и фитиль, но, раз нет огня, если она не зажжена, она не приносит никому пользы. Когда же она зажжена, сразу польется свет. Так и в монашестве: одна внешность не приносит пользы, необходим внутренний огонек. О. Анатолий говорил, что "монашество есть сокровенный сердца человек".
19 октября 1908 г.
<…> Как-то при мне Батюшка спрашивает у брата Никиты:
– Есть нищие?
– Да.
– Это хорошо! Пока помогаем мы нищим, слава Богу, все хорошо. И на обитель жертвуют, а как нет нищих, то и пожертвований нет… Я так замечал…
Я записал только смысл слов. У нас в Скиту братии запрещено подавать милостыню. Это меня несколько смущало прежде, а теперь нисколько, ибо Батюшка за всех подает.
Замечательно правильное наставление батюшки о. Амвросия: "Смущение нигде в числе добродетелей не написано, и происходит оно от того, что причина, от которой смущение рождается, ложна". Это правило я уже несколько раз видел подтвержденным моим собственным опытом.
Однажды Батюшка, показывая мне письмо, написанное, видимо, нарочно коверканным поддельным почерком, сказал:
– Вот письмо. В нем меня обзывают самыми площадными, ругательными словами. Особенно за мои собеседования в монастыре. Думаю на того, на другого… Но кто бы это ни был, в любом случае – он мой благодетель. Может быть, Господь за это простит мне что-либо из моих грехов…