Страница 8 из 11
5. Федор Михайлович Достоевский, кровно близкий своему герою и тезке, искал какого‑то оправдания Карамазовщине, учившей его, Федора Михайловича, любить, как Зосима. Он пытался примирить Зосиму с Карамазовыми вопреки безобразной сцене в келье" священного старца". И Зосима как будто понял — а можно ли понять, не полюбив? — и Федора Павловича и Митю, и Ивана. Он поклонился земно великому страданию Мити, словно оправдав и освятив его жизненный путь. Он и Алешу посылал в мир, предрекая и предуказывая ему женитьбу и чрез него благословляя жизнь."Много несчастий принесет тебе жизнь, но ими‑то ты и счастлив будешь, и жизнь благословишь, и других благословить заставишь, — то важнее всего"… Но удалось ли это примирение Карамазовых с Зосимой? Действительно ли все прияла в себе любовь схимника? Отчего же от усопшего старца изошел" тлетворный дух" так скоро, что" естественно предупредил"; отчего и он" провонял"7
Яркая и острая, но болезненная и только словами осуществляемая любовь чахоточного брата запала в душу девятилетнего Зиновия — Зосимы. Это — нежная, радующаяся и радующая любовь бессильного телесно, тихого и кроткого юноши."Мама, не плачь, жизнь есть рай, и все мы в раю, да не хотим знать того, а если бы захотели узнать, завтра же и стал бы на всем свете рай". Все перед всеми виноваты, надо только понять это. И радовался, и трепетал умилением и любовью умирающий Маркел. Хотелось ему" гулять и резвиться, друг друга любить и восхвалять, и целовать, и нашу жизнь благословлять"."Да, говорит, была такая Божия слава кругом меня: птички, деревья, луга, небеса, один и жил в позоре, один все бесчестил, а красы не приметил вовсе".
Но все ли принято? Может ли принять, не мысленно, а на деле, прикованный к постели умирающий юноша? И не такова ли немного и любовь старца Зосимы? — Его душа умиляется, взирая на мир. Он видит, что" старое горе, великою тайною жизни человеческой, переходит постепенно в тихую умиленную радость". Он светло принимает смену юности разрушающейся старостью и, благословляя восход солнца, еще больше любит" закат его, длинные косые лучи его, а с ними тихие, кроткие, умиленные воспоминания, милые образы изо всей долгой и благословенной жизни, — а надо всем‑то правда Божия умиляющая, примиряющая, всепрощающая!" Он радуется близкой смерти своей, чувствуя, что его земная жизнь" соприкасается уже с новою, бесконечною, неведомою, но близко грядущею жизнью, от предчувствия которой восторгом трепещет душа… сияет ум и радостно плачет сердце"… Не много ли в згой любви русского" серафического отца" самоотречения и отказа от мира, для него все же юдоли слез и испытаний? Не далека ли столь" близкая""грядущая жизнь","неведомая"? И согласуются ли с приятием мира слова тому же Алеше."Мыслю о тебе так: изыдешь из стен сих, а в миру пребудешь как инок"?
Понятно восхищение Божьей мудростью; и легко любить лее и птичек лесных, всякую букашку, муравья и" пчелу золотую","природу прекрасную и безгрешную". Можно простить Федора Павловича, поняв свою вину перед ним. Но трудно все полюбить в нем, а без любви ко всему, даже к насекомому, нет и полного приятия мира. Старец знает, в чем проклятие мира. Оно в" уединении" всякого, т. е. в разъединенности, в распаде — в зависти и ненависти."Всякий‑то теперь", говорил Зосиме его таинственный друг,"стремится отдалить свое лицо наиболее, хочет испытать в себе самом полноту жизни, а между тем выходит из всех его усилий вместо полноты жизни лишь полное самоубийство, ибо, вместо полноты определения существа своего, впадают в совершенное уединение. Ибо все‑то в наш век разделились на единицы, всякий уединяется в свою нору, всякий от другого отдаляется, прячется и что имеет прячет, и кончает тем, что сам от людей отталкивается и сам людей от себя отталкивает". Этому разъединению противостоит умиляющее единство Любви,"деятельной и живой"."Землю целуй и неустанно, ненасытимо люби, все люби, ищи восторга и исступления сего Омочи землю слезами радости своея и люби сии слезы твои Исступления же сего не стыдись, дорожи им, ибо есть дар Божий, великий, да и не многим дается, а избранным".
В упоении своею вселенскою любовью старец доходит до порога стоящей перед ним тайны. Он зовет любить человека и во грехе,"ибо сие уж подобие Божеской любви и есть верх любви на земле. Он исполнен" сокровенным ощущением живой связи нашей с миром иным, с миром горним и высшим", и знает: "Корни наших мыслей и чувств не здесь, а в мирах иных". Остается сделать один только шаг; но его ни Зосима, ни Федор Михайлович сделать не решаются. Человека, говорят они, надо любить во грехе, но греховное о нем — нацело отсечь, как злое бытие, победить зло силою смиренной любви. Признаются лишь" корни наших мыслей и чувств", не цветение их; а мир святых человеков остается отъединенным от мира животного, душа — от тела Истинный и единственный путь к жизни и любви в иночестве, отсекающем" потребности лишние и ненужные", гордую волю. Не к преображению мира, не к пронизанию его до самых последних глубин зовет старец, а к царству грядущему, к отказу от" лишнего и ненужного". Точно есть что‑нибудь ненужное и лишнее в Божьем мире! Любовь Зосимы не оправдывает всего мира, не оправдывает Карамазова. Она — высший из видов Любви на земле, но только одно из ее проявлений, не сама Всеединая Она тоже отъединена, и потому обречена на умирание. В ней нет героизма и полноты напряжения, той жизни, которая неудержимо и бурно являет нам творчество Божье.
Но мы должны додумать до конца начатое автором Карамазовых, мы должны провести нашу любовь и по этим топям. Чего нам бояться? Любовь чиста, и к ее белоснежным одеждам грязь не пристанет. Из болотного тумана она встает еще прекраснее. В чистое золото претворяет она самое грязь. И понятнее тогда, что любовь она, ибо Любовь, как солнце, озаряет все, согревает и живит малейшую мошку, дарует жизнь и радость последнему насекомому.
Душу Божьего творенья
Радость вечная поит,
Тайной силою броженья
Кубок жизни пламенит.
НОЧЬ ТРЕТЬЯ
1. Еще не любя, св. Августин уже" любил любить". Не так же ли и мы стремимся к Любви, мыслью и чувством ее предвосхищая, как‑то испытывая еще не испытанное? Мы жаждем чего‑то неизвестного, но в самой жажде как‑то уже знаем и любим его Любовь и любимое сразу и неведомы и ведомы, словно Истина и познаваемое Не знает еще нежный отрок иль робкий юноша, какова природа Любви, боится и стыдится всего чувственного; но и оно уже живет в любви его, живет изначально, невыделимо из ее целостности. И такою же целостною должна быть любовь в совершенном, полном расцвете своем.
В любви любить уже дана возможность наслаждения: оно предощущается неполно и незавершенно, но существует. Может быть, оно даже преобладает, ибо неведома еще любимая, которой можно и должно себя отдать, и не верится в отдельное бытие самой Любви, наивно низводимой до признания ее чувством любящего, не верится в ее волю и правду. Не завершается наслаждение в одиноком" я"того, кто любит, и бесконечно — томительно оно, знойно, как жажда поцелуя любимых уст, над тобою склоненных. Полураскрыты они и близки; и смежаешь глаза ты и ждешь, а они неподвижны с улыбкою тихой.
Как и всякая любовь, любовь любить даже в самых темных истоках своих всегда предметна: где‑то существует любимый, как‑то касается его томящаяся душа. Неотделим он от любви, как в любви неотделимо наслаждение им от услаждения его, стремление отдаться ему от стремления им овладеть. Потому‑то так легко и вырождается любовь любить в самоусладу, роднит себя с карамазовской и рождает то рабские, то жестокие грезы. Трудно сберечь целостность Любви, трудно не оторваться от ее триединства, еще смутного, не уйти в свое одинокое я. Неотделимая от любви, неведома любимая, но она все же существует, должна существовать: иначе не было бы самой любви. Эту любимую жадно ищет и ждет тот, кто любит любить, иногда даже не зная: любимая ли зовет его, нелюбимый ли, не такой же ли юный и нежный отрок, как он… Медленно проясняется, определяется чувство. — Это" как всегда, как у всех", она, любимая. Но какова она? — Наверно, красавица стройная и ласковая, о которой говорят влюбленные, пишут поэты. Любовь подсказывает, что лучше любимой нет, что в целом мире нет никого ласковей ее и прекрасней… И сам того не замечая, воображает любящий мнимый образ любимой, который тем дальше от его избранницы истинной, чем слабее в нем Любовь, чем больше думает он о себе и верит в шаблоны и схемы.