Страница 215 из 246
Впрочем, мужчины и женщины, миновавшие возраст, когда они способны производить детей, могут, если угодно, соединяться, но только для полного платонизма требуется, чтобы они опять–таки не любили друг друга и не образовывали семей, а соединялись как попало и с кем попало. Платонически любить в этом возрасте значит совокупляться с кем угодно, значит сходиться, но — только без всякого чувства, с кем попало и как угодно часто. Но посмотрим, что говорит сам Платон на эту тему.
d) Нам необходимо установить закон, говорит Платон, по которому «все эти женщины должны быть общими всем этим мужчинамзакон, «что ни одна не должна жить частно ни с однимДолжны быть «тоже общими и детиу так, чтобы и дитя не знало своего родителя, и родитель — своего дитяти» (V 457d). «Поэтому ты, в качестве законодателя… как избрал мужчин, так изберешь и женщин и раздашь их, сколько можно будет, по способностям. А они, имея общие жилища, общий стол и не владея частно никакою собственностью, будут вместе и, смешиваясь между собою, как в гимназиях, так и в других условиях воспитания, самою врожденною им, думаю, необходимостью повлекутся к взаимному совокуплению… После этого мы установим браки, и браки, сколько достанет сил, священные. Священными же пусть будут самые полезные… А как будут они самыми полезными?.. Во–первых, между этими самыми [домашними] животными, хотя они вообще благородны, нет ли и не бывает ли отличных? Есть. Так от всех ли равно делаешь ты приплод или стараешься делать его особенно от отличных? От отличных» (458с—459а). Соединять надо именно тех, которые находятся в цветущем возрасте.. Если хотят вывести хороших лошадей, то поступают именно так. «По допущенному выше…
надобно, чтобы отличные соединялись [браком] большею частью с отличными, а худшие, напротив, с худшими и чтобы первые из них воспитывали детей, а последние — нет, если стадо имеет быть самым превосходным. И все это должно скрываться в тайне от всех, кроме правителей, если стаду стражей надо быть опять наименее возмутимым». «Так не должны ли быть учреждены праздники, на которые мы соберем невест да женихов и на которых будут совершаемы жертвоприношения, а наши поэты постараются воспевать приличные тогдашним бракам гимны? Количество же браков не возложить ли нам на правителей, чтобы они, имея в виду войны, болезни и все такое, позаботились припасти нужное число мужчин и чтобы таким образом государство у нас было, по возможности, и не велико и не мало?» «И всегда рождающихся детей не должны ли брать поставленные над этим власти, состоящие либо из мужчин, либо из женщин, либо из тех и других?.. Взяв детей от добрых, они будут уносить их, думаю, в огражденное место, к некоторым кормилицам, живущим отдельно, в известной части города; а детей от худых и вообще всех родившихся с телесными недостатками станут скрывать как следует в тайном и неизвестном месте».
«Не позаботятся ли они также и о пище, приводя в то огражденное место матерей, когда набрякнут у них груди (причем употреблять все искусство, чтобы ни одна из них не узнала своего дитяти), и доставая других, имеющих молоко, если матери будут недостаточны?» (459b—460d).
Возраст мужчин, допускаемых к браку, — от 30 до 50 лет, для женщин же от 20 до 40. «Поэтому, кто, будучи старее или моложе этого, посягнет на рождение детей для города, тому мы вменим это в грех, как дело нечестивое и неправедное, — для чего зачал он государству ребенка, который, как покрытый тайной, должен был родиться не от семени, освященного жертвами и молитвами, какие приносятся жрицами и всем городом, чтобы хорошие всегда производили лучшие порождения и полезные — полезнейшие, а от мрака, скрывающего страшное невоздержание… Когда же, думаю, и мужчины и женщины переживут возраст рождения, мужчинам мы, вероятно, предоставим свободу соединяться с кем хотят, кроме дочери, матери, дочерних дочерей и материнских родственниц по восходящей линии. Оставим также свободными и женщин — кроме сына, отца и родственников их по нисходящей и восходящей линии. Но при всем–таки этом предпишем особенно стараться и на свет не выносить никакого плода, если он зачнется, а когда что приневолит [по Мюллеру: «когда нельзя этого предотвратить»], положить его так, чтобы не было для него никакой пищи» (460а—46Id). Таким образом, платоническая женщина, забеременевшая после 40 лет, если она действительно платонически живет и мыслит, должна сделать аборт. А если так или иначе она все–таки родит, то, согласно платонизму, она должна убить младенца.
Аборт и детоубийство — диалектическая необходимость для платонически мыслящей женщины. А главное, не нужно считать никого своими родителями и своими детьми. Надо стереть семью с лица земли. «Какие бы ни родились дети на десятом, даже на седьмом месяце с того дня, в который кто сделался женихом, — всех этих детей мужеского пола будет он называть сыновьями, а женского — дочерьми\ дети же эти станут называть его отцом». Да, впрочем, в конце концов, не так и важно, кто кому родственник по крови или нет. Например, «братьям или сестрам закон позволит сожительство, если на это выпадет жребий и будет утвержден Пифиею» (461 de).
е) Я знаю, что, по вековой традиции, найдется масса возражений против предлагаемого мною понимания платонизма, хотя оно все целиком не больше, как только повторяет слова самого Платона. Скажут, что «Государство» надо понимать не буквально, что «странности» этой социальной теории есть или необходимая дань своему времени, или ирония, насмешка, намеренные парадоксы. Кроме того, несомненно, всякий скажет, что если в «Государстве» находятся подобные чудачества, то это — отступление Платона от своих подлинно «платонических» взглядов, что в «Федре» и «Пире» — вот где настоящая теория любви. Любовь к неземной красоте — разве это не христианство? Духовный Эрос постоянного искательства красоты — разве это не романтизм? Ведь тысячи же поэтов воспевали «платоническую» любовь: как же это вдруг оказалось, что Платон не понимает ни любви, ни даже брака и семьи.
Что мне делать? Тысячи западных поэтов, воспевавших «платоническую» любовь, на меня не действуют. «Государство», «Федр» и «Пир» — стоят для меня решительно на одной плоскости. Оправдываться мне трудно, да и не хочется. Хочется только сказать два–три слова о «Федре» и «Пире», — действительно ли это теория того, что обычно называется «платоническою» любовью? Разумеется, не заслуживает ровно никакого внимания та «критика», которая идет со стороны «позитивистов» и «материалистов», критикующих Платона на основании двух–трех плохо прочитанных страниц из него и бездарно видящих в нем только «дуалиста» и «идеалиста» (причем никто на свете не может понять, что они, собственно говоря, называют «дуализмом» и «идеализмом»; тут «совмещаются» и Платон, и Декарт, и Беркли, и — horribile dictu![829] — Мах, Кант, неокантианцы, гуссерлианцы, гегельянцы и т. д., и т. д., и т. д.). Я хочу «критиковать» Платона, вернее же, понимать его, — так, чтобы Платон остался именно Платоном, чтобы не оторвать ему голову, не обрубить руки и ноги и потом посмеяться: вот–де ваши идеалисты! Нет, этого делать я не буду. И все же картина получается интересная.
f) Любителям платонизма и в особенности «Федра» и «Пира» я должен, прежде всего, сказать, что ни в «Федре», ни в «Пире» решительно нет никаких даже намеков на взаимную любовь мужнины и женщины. Везде имеется в виду только любовь между мужчинами, любовь мужчины к мальчику или юноше. Впрочем, извиняюсь. Есть и женская любовь. Прочитаем из описания андрогинизма: «Когда человеческий организм был рассечен пополам, каждая половина его, вожделея другой половины, стала сходиться с нею. Обхватив друг друга руками и сплетясь между собою, они стремились к соитию. Они умирали от голода и вообще от бездействия, так как ничего не хотели делать одна без другой. И всякий раз, когда одна половина умирала, а другая оставалась жить, последняя искала другую половину и сплеталась с нею, встречала ли она половину [прежней] целой женщины — то, что теперь соответствует обозначению женщины, — или [половину прежнего целого] мужнины. Так гибли люди. Сжалился Зевс и придумал другое средство: переставил детородные члены людей наперед — до тех пор они были у них назади, и люди оплодотворялись не друг в друга, а в землю, подобно цикадам.