Страница 23 из 37
"Равным образом и последнее Евангельское событие, вознесение Иисуса Христа на небо, у Матфея и Иоанна вовсе не упомянутое, а у Марка упомянутое не подробно, Лука один рассказал подробно" (И.Златоуст. Бес.2 на надп. кн. Деян., §9). "Если кто устранит евангелиста Луку, тот чрез сие явно отвергнет все Евангелие, коего учеником себя представляет. Ибо чрез него одного мы знаем о весьма многом и необходимом в Евангелии" (Ириней. Против ересей. Кн.3. Гл.14, §3,4). Разуметь сие нужно более о делах и чудесах Иисуса Христа, которых евангелист Лука упоминает больше, чем другие Евангелисты; напротив, изреченные Иисусом Христом поучения у него изложены в меньшей полноте, чем у Матфея и Иоанна, хотя у него есть и притчи, больше нигде не повторяющиеся, как-то: о милосердном самарянине, о блудном сыне. - Синаксарий дня, посвященному евангелисту Луке (октября 18), прибавляет на основании отеческих преданий еще следующие известия о нем: "скончася в мире в Фивах Виотских, бысть осмидесяти лет. Глаголют же, яко той первый икону Господа Бога нашего Иисуса Христа и пресвятыя Богородицы Девы Марии и верховных Апостол живопишущим художеством изобрази. И оттуду изыде во всю вселенную сие благочестивое и всечестное дело". Таким образом полнота словесного изложения евангелистом Лукою новозаветных событий еще восполнена была живописным изображением святых ликов, переданных им Христовой Церкви.
Но и Евангелие Луки, третье Евангелие от начала, еще не все восполнило, что надлежало знать верующим о Христе Спасителе. Надлежало явиться еще четвертому Евангелию. "Когда три первые Евангелия были написаны, распространилось между всеми о дошли до Иоанна, который дотоле проповедывал только устною проповедью, тогда говорят, дал свое свидетельство об их истинности, но, с тем вместе, показал, что в тех писаниях еще не достает повествования о делах, совершенных Христом в начале проповеди. Это и в самом деле несправедливо. Легко сообразить, что прочие три Евангелиста за начало своего повествования приняли то время, когда Иоанн Креститель заключен был в темницу... Тогда, говорят, стали просить апостола Иоанна, чтобы он в особом своем Евангелии описал то время, о котором умолчали прежние Евангелисты и изобразил дела Иисуса Христа до заключения Крестителя в темницу" (Евсевий. Церк. истор. 3,24). По вышеуказанному свидетельству Иринея Евангелие Иоанна написано во время пребывания апостола в Ефесе, нужно разуметь - по возвращении его из заточения на острове Патмосе (Епифаний. Против ересей. Гл.12) и, как свидетельствует еще И.Златоуст, по разрушении Иерусалима римлянами. Объясняя пророчество Иисуса Христа о разрушении Иерусалима (Мф.24:15), И.Златоуст вразумляет своих слушателей так: "Заметь премудрое распоряжение Св.
Духа в том, что Евангелист Иоанн ничего не пишет о сем пророчестве (хотя по времени написания он, один из всех Евангелистов, знал не только это пророчество, но и исполнение его), дабы не показалось, что он пишет на основании рассказов о совершившемся событии, так как евангелист Иоанн жил долгое время и по разрушении Иерусалима. Только те евангелисты приводят пророчество Спасителя о разрушении Иерусалима, которые умерли прежде сего разрушения и не видели ни одного из сих событий. Таким образом сила пророчества отовсюду сияет" (И.Златоуст. На Матф. Беседа 76, §2). Тот же Иоанн Златоуст в своей последней (88) беседе на Евангелие Иоанна останавливается вниманием на двух последних стихах книги и спрашивает: "Почему это евангелист Иоанн здесь, и уже второй раз, свидетельствует сам о себе: сей есть ученик, свидетельствуяй о сих, иже и написа сия, и вем, яко истинно есть свидетельство его, между тем как другой никто этого не делает, да и слушателям это может быть неприятно? Какая сему причина? Повествуется, что Иоанн приступил к написанию Евангелия после всех, быв на сие подвигнут и научен Богом. Поэтому он постоянно указывает на любовь Божию к себе, намекая тем на причину, по которой решился писать.
Поэтому же он поставляет на вид и то, что его свидетельство истинно, придавая тем достоверность своему слову и показывая, что он приступил к такому делу по побуждению свыше; и вем, говорит, яко истинно есть то, о чем он повествует. Если это иных не уверит, то им можно увериться из дальнейшего. Суть же, говорит евангелист в заключение, и ина многа, яже сотвори Иисус, яже аще бы по единому писана быша, ни самому, мню, всему миру вместити пишемых книг. Как бы так говорит евангелист: если при таком множестве дел Иисуса Христа я сказал мало, не сказал даже и столько, сколько другие евангелисты, опустив большую часть Его дел (из всех чудес Иисуса Христа, упоминаемых первыми евангелистами, св. Иоанн приводит только два. - Прим.авт.), если при этом я выставил на вид в своем повествовании козни иудеев, рассказал, как они бросали в Него камни, как ненавидели Его, оскорбляли и поносили, как именовали Его даже бесноватым и обманщиком, - то явно, что я писал без лести. Кто льстит, тот скрывает все позорное и излагает только дела блистательные. Итак, поелику Иоанн с совершенной уверенностью написал то, что написал, то он не отказывается выставить и свое собственное свидетельство, вызывая всех рассмотреть и исследовать каждое в отдельности событие. И у нас есть обыкновение, когда мы считаем что-либо несомненно верным, не отказываться от собственного о том посвидетельствования" (И.Златоуст.
На Евангелие Иоанна Беседа 88, §2). Древняя Церковь многознаменательно называла Евангелие Иоанна духовным Евангелием, чем всего лучше определяется его содержание. "Когда все прочие евангелисты начинали с воплощения Сына Божия (ибо Матфей говорит: книга родства Иисуса Христа, сына Давидова, Лука в начале повествует нам о Марии, и Марк подобным же образом излагает в начале повествование о Крестителе), почему Иоанн только вкратце, и притом уже после тех первых слов, коснулся этого предмета, сказав: Слово плоть бысть (1:14)? Почему, миновав все прочее, - Его зачатие, рождение, воспитание, возрастание, - вдруг возвещает нам о Его вечном рождении? Ныне вот я и скажу вам. Так как прочие евангелисты большей частью повествовали о человеческом естестве Сына Божия, то надлежало опасаться, чтобы, по этому самому, кто-нибудь из людей, долу пресмыкающихся, не остановился только на этих одних догматах, - что и случилось с Павлом Самосатским (еретик 30го века). Итак, склонных к падению людей возводя от такого пресмыкания по земле и привлекая у небу, Иоанн начинает свое повествование свыше, от бытия предвечного.
Тогда как Матфей приступил к повествованию, начав от Ирода царя, Лука - от Тиверия кесаря, Марк - от крещения Иоаннова, евангелист Иоанн, оставляя все сие, восходит выше всякого времени и века, и там устремляет ум своих слушателей к одному: в начале бе, и не позволяя уму нигде остановиться, не полагает предела, как те евангелисты полагали - Ирода, Тиверия, Иоанна. Но, вместе с сим, и то достойно удивления, что как Иоанн, устремившись к возвышеннейшему слову, не оставил, однако ж, без внимания и воплощения, так и они, с особенным тщанием повествуя о воплощении, не умолчали также и о предвечном бытии. И этому так быть надлежало. Ибо один Дух направляет всех их, а потому они и показали совершенное единомыслие в своем повествовании... Ты же, возлюбленный, когда слышишь о Слове, никогда не терпи тех, которые называют Его творением, равно как и тех, которые почитают Его простым словом. Ибо много слов Божественных, но ни одно из этих слов не есть само Божество, а все это только пророчество или Божие повеление. Напротив сие Слово, о Котором говорит евангелист Иоанн, есть ипостасное, бесстрастно происшедшее от Самого отца. Это именно евангелист и изобразил наименованием Слова. Поэтому как изречение: в начале бе Слово означает вечность, так и выражение: Сек бе искони к Богу показывает Его совечность с Отцом.
А чтобы ты, услышав сказанное: в начале бе Слово, и не признав Его вечным, не подумал, однако ж, что жизнь Отца на некотором расстоянии, то есть на многое число веков, предваряет жизнь Сына и, таким образом, чтобы ты не положил начала Единородному, евангелист присовокупляет: бе искони к Богу, т.е. он также вечен, как Сам Отец. Отец никогда не был без Слова, но всегда Бог Слово был у Бога Отца, в собственной, однако ж, Ипостаси... Если же кто скажет: как возможно Сыну не быть по времени после Отца? То мы отвечаем, что таковы только человеческие рассуждения, и их не должно допускать ныне даже до слуха. Ибо у нас ныне речь о Боге, а не о естестве человеческом, подчиненном порядку и необходимости подобных умствований... Но, однако ж, скажи мне: сияние солнца из самого ли естества солнечного истекает или из чего-нибудь иного? И тем не менее, хотя сияние исходит от самого солнца, но мы никогда не можем сказать, что оно существует после солнечного естества, потому что и солнце никогда не является без сияния. Итак, если и в видимых и чувственных телах то, что происходит от чего-нибудь другого, не всегда после того существует, от чего происходит, то почему ты не веришь этому в рассуждении невидимого и неизреченного естества? И здесь то же самое, только в сообразности Сему вечному Существу.