Страница 45 из 126
Разрывъ съ духовными силами, эта «аморальность» западнаго просвѣгцетя, сообгцаетъ ему своеобразную устойчивость, тогда какъ знате духовное по природѣ своей динамично, какъ непосредственно зависящее отъ все время мѣняющагося состояшя моральной сферы.
Такимъ образомъ, Кирѣевскш разрѣшаетъ основную проблему въ гносеолопи — согласовашя вѣры и разума. Какъ уже говорилось, вдохноветя свои онъ черпалъ у святыхъ отцовъ. Приведемъ ихъ учете о степеняхъ разума въ изложеши св. Димитрiя Ростовскаго, чтобы еще полнѣе освѣтить это учете о познати.
§ 1. Разумъ невоздѣланный и долгимъ временемъ не очищенный, есть разумъ неразумный — неправый и неистинный разумъ. Въ разумъ бываетъ различiе, какъ и во всѣхъ внѣшнихъ вещахъ. Бываетъ разумъ совершенный — духовный, бываетъ разумъ посредственный — душевный, бываетъ и разумъ весьма грубый — плотскш. § 2. Кто не позаботится самолично пройти тёснымъ путемъ Евангельскимъ, и будетъ имѣть небрежете объ очищети ума, — тотъ слѣпъ душею, хотя бы и всю внешнюю мудрость изучилъ, онъ держится только буквы убивающей, а оживляющаго духа не принимаетъ. § 3. Правый и истинный разумъ не можетъ быть удобно углубленъ въ душу, безъ великаго и долговременнаго труда и подвига, а насколько умерщвляется похоть, настолько возрастаете и процвѣтаетъ истинный разумъ. Но подвигъ у всѣхъ долженъ быть сугубый, состоягцш изъ внешняго труда и умнаго дѣлатя: одинъ безъ другого не совершается. § 4. Всѣ те, которые научились внешнему наставлетю, о внутреннемъ же духовномъ дѣлати — о просвѣщети и очищети разума вознерадѣли, — совершенно обезумѣли, развратились различными страстями, или впали въ пагубныя ереси». «Не искусиша, не познаша Бога имѣти въ своемъ разумъ, сего ради предаде ихъ Богъ въ неискусенъ умъ, творити неподобная» (Рим. 1, 28). § 9. Умъ, будучи очищенъ и просвѣщенъ, можете разумѣть все внешнее и внутреннее, ибо онъ духовенъ, и судите обо всемъ, а о немъ самомъ судить никто не можете (I Кор.
2,15) (Дух. Алфавите свят. Димитрiя Рост. Москва 1909 г., стр. 38–43).
Философiя это наука о познати истины. Но истина лишь одна. «Азъ есмь Путь, Истина и Животе», говорите Господь (iо. XIV, 6). Этотъ путь и для философской мысли единственный, кто идете инымъ — «прелазите инуде».
Нагруженный верблюдъ только на коленяхъ съ трудомъ могъ протискиваться сквозь низыя, тесныя iерусалимскiя врата, именуемыя «Игольныя уши», но еще труднЬе, несмотря на все усилiя, мыслителю, богатящемуся «лжеименнымъ разумомъ» (I Тим. VI, 20) войти въ Царстае Божте истины и духовной свободы: «Господь есть Духъ, а где Духъ, тамъ свобода» (II Кор. III, 17). «Если пребудете въ слове Моемъ, то вы истинно Мои ученики и познаете истину, и истина сделаетъ васъ свободными» (iоан. VIII, 31–32).
Основываясь на законе динамичности знашя по причине его органической связи съ духовной сферой, Киреевскш предполагаете, что и упадокъ «самобытной русской образованности», хотя произошелъ и при неблагопрiятныхъ внешнихъ условiяхъ, но и «не безъ внутренней вины человека». «Стремлеше къ внешней формальности, которое мы замечаемъ въ русскихъ раскольникахъ, даетъ поводъ думать, что въ первоначальномъ направленш русской образованности произошло некоторое ослаблеше еще прежде петровскаго переворота» (II, 327). Здесь важно отметить, что начало упадка Киреевскш относитъ къ XV и XVI векамъ, что совпадаете съ началомъ упадка духовнаго дЬлашя, согласно и нашему изследовашю.
Итакъ, Киреевскш положилъ начало новой одухотворенной философш «цельности духа», которая могла бы стать основашемъ для развитая самобытной русской культуры.
Въ его лице русское самосознаше достигаете уже своего полнаго раскрытая. Русская мысль освобождается оте многовекового плена чуждыхь ей начале, выходите на самостоятельный исконный путь, обращаясь ке истокаме своего возникновешя. Она возвращается ве «отчш доме». Но Киреевскш не успеле совершить задуманный име труде — написать философiю, оне положиле лишь ея основаше и указале путь. Смерть унесла его ве расцвете его силе. Оне погребене ве Оптиной Пустыни рядоме со старцеме Львоме. Стареце Макарш легь здесь же вскоре. Все, что совершалось ве Оптиной, имеете таинственный смысле. Саме Митрополите Филарете удивился, какой чести удостоился Киреевскш (Жизнь К–го была подтверждешемъ его учешя. «Сердце, исполненное нежности и любви, говорите о неме близко его знавшш Хомякове, уме, обогащенный всеме просвегцешемъ современной наме эпохи, прозрачная чистота кроткой и беззлобной души, какая–
В. Киреевскаго»… (Русскш Бюграф. Словарь. СПБ. 1897, стр. 695.). Писатели и философы следующаго поколешя, хотя и посещали Оптину, но подлиннаго ея духа уже не охватывали.
Могло казаться, что продолжателемъ дела Киреевскаго былъ В. Соловьевъ. И, действительно, въ своей магистерской диссертащи «Кризисъ западной философш» онъ взялъ у Киреевскаго целикомъ его мiровоззреше: «синтезъ философш и религш, взглядъ на западную философт, какъ на развитте ращонализма, идеи о цельности жизни, о метафизическомъ познанш. Но онъ исключилъ все руссие месаансюе мотивы и западной мысли противоставилъ не русское православiе, а туманныя умозрешя (не хриспанскаго) Востока». И въ дальнейшемъ творчестве Вл. Соловьевъ остается не только вне «любомудрiя св. Отцовъ», но и вне православiя: онъ мнилъ себя выше исповедныхъ раздЬленш и говорилъ о себе, что онъ скорее протестантъ, чемъ католикъ. Онъ прiемлетъ идею спасешя по протестантски: не отъ дЬлъ, а отъ веры. Отсюда отрицаше духовнаго дЬлашя: «греши постоянно и не кайся никогда» Мочульскш. Вл. Соловьевъ. II изд., Парижъ 1951 г., стр. 52 и 254). Естественно, что познаше истины уже не связывается съ состояшемъ моральной сферы и съ цельностью духа, какъ у Киреевскаго. И Соловьевъ, благодаря исключительному своему вл!яшю на современниковъ, использовавъ вначале идеолопю Киреевскаго, отвелъ затемъ пробуждающуюся русскую релипозную мысль отъ того пути, который указывалъ ей этотъ последнш.
У Достоевскаго въ «Братьяхъ Карамазовыхъ» мы находимъ лишь внешнее описаше, сходное съ виденнымъ имъ въ Оптиной Пустыни. Старецъ Зосима вовсе не списанъ со старца Амвроая, какъ полагали некоторые.
Сердцемъ ближе другихъ къ Оптиной былъ Леонтьевъ, тайный постриженникъ ея. Тамъ жилъ онъ несколько летъ, тамъ сложилъ бремя ошибокъ и греховъ молодости, которые онъ искупалъ болезнями и искреннейшимъ покаяшемъ. Леонтьевъ — художникъ слова и одинъ изъ выдающихся русскихъ мыслителей, о чемъ свидетельствуете его глубокое понимаше современной ему жизни и ея проблемъ, и прозрите судебъ Росаи. Въ своей идеологш онъ отстаиваетъ греко–россшское православiе, утверждая, что сущность русскаго православiя ничѣмъ не отличается отъ византшскаго. Тъ выводы о русской святости, къ которымъ мы пришли въ нашемъ изслѣдоваши, находятъ подтверждеше и въ словахъ Леонтьева: «византшской культурѣ вообще принадлежать всѣ главные типы той святости, которой образцами пользовались руссие люди»… «Аеонская жизнь, созданная творческимъ гешемъ византшскихъ грековъ, послужила образцомъ нашимъ первымъ юевскимъ угодникамъ Антошю и Феодоаю», «возгорѣвшейся сердечной вѣрой, еще и долгою политическою дѣятельностью въ средѣ восточныхъ хриспанъ, я понялъ почти сразу и то, что я самъ лично внѣ православiя спасенъ быть не могу, и то, что государственная Росая безъ строжайшаго охранешя православной дисциплины разрушится еще скорѣе многихъ другихъ державъ, и то, наконецъ, что культурной самобытности нашей мы должны попрежнему искать въ греко–россшскихъ древнихъ корняхъ нашихъ»… I Леонтьевъ. Москва 1902, т. 6.
Письма къ Вл. Соловьеву, стр. 332–333, 337) Изъ мыслителей, общавшихся со старцами, дальше всѣхъ отъ оптинскаго духа былъ Левъ Толстой. По причинѣ его крайней гордости о. Амвроспо было всегда трудно вести съ нимъ бесѣду, которая сильно утомляла старца. Послѣ своего отлучешя Толстой больше со старцами не видѣлся. Такъ однажды, подойдя къ скиту, онъ остановился: какая–то невидимая сила задерживала его у святыхъ воротъ. Ясно было, что въ немъ шла сильная борьба со страстью гордости; онъ повернулся обратно, но нерѣшительно вернулся опять. Вернулся онъ и въ третш разъ уже совсѣмъ нерѣшительно и затЬмъ, рѣзко повернувшись, быстро ушелъ оттуда и уже больше никогда не дѣлалъ попытокъ войти въ скитъ. Только въ послѣдше дни своей жизни, можно думать, почувствовавъ близость конца, и что ему не уйти отъ суда Божiя, Толстой рванулся въ Оптину, бѣжавъ отъ своего ближайшаго окружешя, но былъ настигнуть. И когда оптинскш старецъ о. Варсонофш, по поручешю св. Синода, прибыль на станщю Астапово, дабы принести примиреше и умиреше умирающему, онъ не былъ допущенъ къ нему тѣми же лицами. Отецъ Варсонофш до конца своей жизни безъ боли и волнешя не могъ вспомнить объ этой поѣздкѣ.