Страница 90 из 126
— «Мамочка, когда я умру, вы меня обнесите вокругъ церкви»…
— «Что ты», — говорю, — «Богъ съ тобой, деточка! мы еще съ тобой, Богъ дастъ, живы будемъ».
— «И крестный скоро после меня пойдетъ за мной», — продолжалъ, не слушая моего возражешя Коля.
Потомъ, помолчалъ немного и говоритъ:
— «Мамочка, прости меня».
— «За что,» — говорю, — «простить тебя, деточка?»
— «За все, за все прости меня, мамочка!»
— «Богъ тебя простить, Колюсикъ», — отвечаю ему, — «ты меня прости: я строга бывала съ тобою».
Такъ говорю, а у самой и въ мысляхъ нетъ, что это мое последнее прощаше съ умирающимъ ребенкомъ.
— «Нетъ», — возражаете Коля, — «мне тебя не за что прощать. За все, за все благодарю тебя, миленькая моя мамочка!»
Тутъ мне чтото жутко стало; я побудила мужа.
— «Вставай», — говорю, — «Колюсикъ, кажется, умираетъ!»
— «Что ты», — отвечаете мужъ, — «ему лучше — онъ спите».
Коля ве это время лежале се закрытыми глазами. На слова мужа, оне открыле глаза и се радостной улыбкой сказале:
— «Нетъ, я не сплю — я умираю. Молитесь за меня!» И стале креститься и молиться саме:
— «Пресвятая Троица, спаси меня! Святитель Николай, Преподобный Серий, Преподобный Серафиме, молитесь за меня!.. Крестите меня! помажьте меня маслицеме! Молитесь за меня все!»
И се этими словами кончилась на земле жизнь моего дорогого, ненагляднаго мальчика: личико расцветилось улыбкой, и оне умере.
И ве первый разе ве моей жизни возмутилось мое сердце едва не до ропота. Таке было велико мое горе, что я и у постельки его, и у его гробика, не хотела и мысли допустить, чтобы Господь решился отнять у меня мое сокровище. Я просила, настойчиво просила, почти требовала, чтобы Онъ, Которому все возможно, оживилъ моего ребенка; я не могла примириться съ тѣмъ, что Господь можетъ не пожелать исполнить по моей молитвѣ. Накануне погребешя, видя, что тело моего ребенка продолжаетъ, несмотря на мои горячiя молитвы, оставаться бездыханнымъ, я, было, дошла до отчаяшя. И, вдругъ, у изголовья гробика, где я стояла въ тяжеломъ раздумьи, меня потянуло взять Евангелiе и прочитать въ немъ первое, что откроется. И открылся мне 16–й стихъ 18–й главы Евангелiя отъ Луки, и въ немъ я прочла: «… пустите детей приходить ко Мне, и не возбраняйте имъ, ибо таковыхъ есть царствiе Божiе».
Для меня эти слова были отвѣтомъ на мою скорбь Самого Спасителя, и они мгновенно смирили мое сердце: я покорилась Божiей воле.
При погребеши тела Колюсика исполнилось его слово: у церкви намело болыше сугробы снега, и чтобы гробикъ пронести на паперть его надо было обнести кругомъ всей церкви. Это было мне и въ знамеше и въ радость. Но когда моего мальчика закопали въ мерзлую землю, и на его могилку легъ холодный покровъ суровой зимы, тогда вновь великой тоской затосковало мое сердце, и вновь я стала вымаливать у Господа своего сына, не зная покоя душе своей ни днемъ, ни ночью, все выпрашивая отдать мне мое утешете. Къ сороковому дню я готовилась быть причастницей Святыхъ Таинъ и тутъ, въ безумш своемъ, дошла до того, что стала требовать отъ Бога чуда воскрешешя. И — вотъ, на самый сороковой день я увидела своего Колю во сне, какъ живого. Пришелъ онъ ко мне светленькит и радостный, озаренный какимъ–то аяшемъ и три раза сказалъ мне:
— «Мамочка, нельзя! Мамочка, нельзя! Мамочка, нельзя!»
— «Отчего нельзя?» — воскликнула я съ отчаяшемъ.
— «Не надо этого, не проси этого, мамочка!»
— «Да почему же?»
— «Ахъ, мамочка!» — отвѣтилъ мне Коля: «ты бы и сама не подумала просить объ этомъ, если бы только знала, какъ хорошо мне тамъ, у Бога. Тамъ лучше, тамъ несравненно лучше, дорогая моя мамочка!»
Я проснулась, и съ этого сна все горе мое, какъ рукой сняло.
Прошло три месяца, — исполнилось и второе слово моего Коли: за нимъ въ обители Царя Небеснаго слѣдомъ ушелъ къ Богу и его крестный».
Много мне разсказывала дивнаго изъ своей жизни раба Божiя Вера, но не все поведать можно даже и своимъ запискамъ: живы еще люди, которыхъ можетъ задеть мое слово… Въ молчанш еще никто не раскаивался: помолчимъ на этотъ разъ лучше!..
Пошелъ я провожать Веру съ ея Сержикомъ черезъ нашъ садъ по направлешю къ монастырской больнице. Это было въ день ихъ отъезда изъ Оптиной. Смотрю: идетъ къ намъ навстречу одинъ изъ наиболее почетныхъ нашихъ старцевъ, отецъ А., живущш на покое въ больнице. Полошли мы подъ его благословеше; протянулъ и Сержикъ свои рученки…
— «Благослови», — говорить, — «батюшка!».
А тотъ самъ взялъ да низехонько, касаясь старческой своей рукой земли, и поклонился въ поясъ Сержику…
— «Нетъ». возразилъ старецъ, — «ты самъ сперва — благослови!»
И къ общему удивлешю, ребенокъ началъ складывать свою ручку въ именословное перстосложеше и iерейскимъ благословешемъ благословилъ старца.
Что–то выйдетъ изъ этого мальчика?
***
Такимъ вопросомъ заканчиваетъ Сергей Александровичъ Нилусъ свою запись 1909 года. И вотъ, спустя полвека, на этотъ вопросъ судилъ Господь явиться ответу. Узнавъ, что составляется книга объ Оптиной, одна истинная раба Божья, прислала свидетельство своей веры и этимъ снова пролила светъ о «невидимой» Руси нашей, находящейся подъ видимымъ игомъ безбожья. По своему складу души, уже покойная, Наталiя Владимiровна Урусова, была глубоко верующей, цельной и любящей натурой, настоящей хриспанкой; матерью сыновей мучениковъ. Ее повесть написана кровью. Господи благослови.
Когда мои сыновья были въ 1937 г. арестованы и по сообщешю Г.П.У. были высланы на 10 летъ безъ права перегшски, то о моемъ материнскомъ горе и говорить нечего. Много, много горькихъ слезъ пролила, но ни единой даже мимолетной мыслью не роптала, а искала только утешешя въ Церкви, а оно могло быть только въ катакомбной Церкви, которую я везде искала, и милостью Божiей всегда находила очень скоро; к горе свое изливала истиннымъ — Богу угоднымъ священникамъ, которые тамъ совершали тайныя Богослужешя. Такъ было, когда после ареста сыновей, я изъ Сибири уехала въ Москву. Сестра моя, которая къ ужасу моему признавала советскую церковь, не была арестована, несмотря на то, что была фрейлиной. Она мне указала на одну бывшую нашу подругу детства, съ которой она расходилась въ вопросахъ Церкви, т. к. та принимала горячее участте въ тайныхъ Богослужешяхъ. Меня встретила эта дама и другте члены этой тайной святой Церкви съ распростертыми объяттями. Жить въ Москве я не имела права, и поселилась за 100 верстъ въ городе Можайске…
Абсолютно безъ денегъ я взяла патентъ на право продажи искусственныхъ цветовъ на московскомъ базаре. Мне разрешалось проживать у сестры не более однихъ сутокъ, но мне помогъ дворникъ. Все дворники назначались отъ Г.П.У. для доклада обо всемъ, что делалось въ доме. Дворникъ того дома жилъ въ сыромъ подвальномъ помещенш съ семьей крайне бедно. Онъ пришелъ ко мне и спросилъ: «Хочешь ли ты, чтобы я тебе помогъ? А ты помоги мне! Я обязанъ по прiезде кого нибудь немедленно сообщать, а ты прiезжай и живи хоть по две недели, да сколько хочешь, а я сообщать не буду. Если же придутъ съ обыскомъ, или проверкой, то покажу, что ты прiехала сегодня утромъ; а ты мне помогай понемногу отъ продажи своихъ цветовъ.» Я, конечно, согласилась и такъ оно и было до 1941 г., когда неожиданно немцы перешли границу, и въ тотъ же день никому кроме, конечно, слугъ сатаны, не былъ разрешенъ въездъ въ Москву. И такъ, проживая у сестры подолгу, я посещала все богослужешя, которьгя производились у частныхъ лицъ въ разныхъ районахъ Москвы. Былъ у насъ священнослужителемъ и духовникомъ о. Антонш, уже немолодой iеромонахъ. Постоянно слышу: «Какъ велитъ старецъ; что скажетъ старецъ и т. д.» Я спросила отца Антошя, где могла бы я увидеть этого старца, чтобы излить свое горе и получичь утешете! Когда о немъ упоминали, то съ необычайнымъ благоговешемъ, и называли святымъ необычайнымъ.
«Нетъ», сказалъ о. Антошй, «этого никакъ нельзя, и все, что Вамъ потребуется отъ него, я буду ему передавать. Въ 1941 г. въ Можайске я познакомилась съ одной дамой, высланной изъ Москвы за арестъ мужа и единственной дочери. Она оказалась тоже членомъ катакомбной Церкви и была съ самыхъ первыхъ летъ священства старца, его духовной дочерью. Она мне сообщила, что старецъ (нмени не называла) живетъ сейчасъ въ деревне въ двухъ верстахъ отъ Можайска и она тайно посещаетъ его Богослужешя. На мой вопросъ нельзя ли ей попросить его принять меня, она ответила: «Нетъ, это невозможно, т. к. все молягщеся лишены этого, т. к. Г.П.У. его 25 летъ разыскиваетъ, и онъ переходить по всей Россш съ одного места на другое, будучи Духомъ Святымъ, какъ видно, оповещенъ, когда надо уйти. Конечно, я скорбела, но делать было нечего. День Св. Троицы въ томъ году былъ 7 ¡юня. Какъ ничего не бываетъ случайнымъ, такъ было и тутъ: я не могла быть въ Москве, и съ грустью сидела вечеромъ накануне одна у себя въ комнате. Слышу легкш стукъ въ окошко; взглянула и поразилась.