Страница 47 из 63
Как не ввергнулся он от печали и сердечного изнеможения в речной поток, стоя посреди реки и видя чад своих, похищаемых зверями! Как не пришел он в отчаяние и крайнее изнеможение, шестнадцать лет нося это действие, написанное скорбью в его сердце, постоянно, днем и ночью, не забывая о нем, и стенанием оплакивая его! Хорошо знал угодник Божий, что так совершилось с ним не без воли Отца Небесного, в Которого он истинно веровал, на Которого твердо уповал и ради Божественной любви Его претерпевал это, «терпением своим спасая душу свою».
История его, всем известная, повествует о том подробно и ясно, а потому я не буду замедлять свое слово рассказом о ней. Известные всем вещи не требуют долгого сказания о них, достаточно лишь помнить их и поучаться всегда к пользе нашей. Поэтому, взяв слова Евангелия, ныне читаемого на Литургии, и пример многотерпеливого жития святого великомученика, я намерен побеседовать с благочестием вашим о том, сколь полезно каждому христианину «в терпении своем спасать душу свою».
Терпение — не простое терпение, ибо многие страдают за дело по вине своей, а терпение в скорбях, случающихся без вины и принимаемых ради любви Божией, — такое терпение приятно и похвально в очах Божиих, как говорит святой апостол Петр: «Ибо то угодно Богу, если кто, помышляя о Боге, переносит скорби, страдая несправедливо. Ибо что за похвала, если вы терпите, когда вас бьют за проступки?
Но если, делая добро и страдая, терпите, это угодно Богу. Ибо вы к тому призваны» (1 Петр. 2, 19—21). Это именно терпение, терпение, не из-за какой либо своей вины, а ради любви Божией кротко принимаемое, и будет предметом нашей беседы. В особенности же надлежит побеседовать нам о том терпении, которое проистекает из неприязни лжебратий наших, враждующих против нас без причины, гонящих нас неправедно и враждой своей вызывающих нас ко взаимной неприязни, гневу и ярости.
Ибо редко кто имеет такое терпение, чтобы с кротостью переносить вражду своего недруга и самому не отвечать взаимной враждой, не гневаться, не озлобляться. А сколько пользы приносит христианину такое терпение, это невозможно и исчислить: не хватит нам, повествующим, времени. Укажем же немногое, что потребно нынешнему времени, предлагая вопросы.
Во-первых, спрошу: кто в поднебесной самый крепкий, сильный, храбрый? Думаю, что некоторые здесь вспомнят разговор трех постельничих паря Дария: один из них написал, что сильнее всего вино, другой указал на царя, как сильнейшего, а третий возвысил над всем женский пол. Я же, как христианин, не присоединяюсь ни к одному из них, как к ветхозаконным, ибо они не знали нашей христианской жизни, которая была после них.
О, если бы они знали ее, то рассуждали бы иначе! Думается, что они забыли спросить премудрого Соломона, он сказал бы им, кто сильнее. А на их умствование можно ответить: не сильно само по себе вино, если человек не захочет упиться им, не страшна и царская власть, если человек не сделает никакого зла, и женщина не осилит человека, если сам человек не возжелает ее.
Иного ответа я желаю на мой вопрос: кто в поднебесной самый сильный и крепкий? Но от кого я могу услышать самый истинный ответ, как не от того ли, кого я уже упомянул, то есть от премудрого Соломона. Спрошу же его: премудрый Соломон, кого ты считаешь самым крепким и сильным? «Не думаю, — говорит он, — чтобы кто-либо был сильнее человека терпеливого: «Долготерпеливый лучше храброго»» (Притч. 16, 32).
Вот кого называет Соломон самым крепким и сильным: мужа терпеливого. А я ожидал, что он начнет перечислять древних богатырей, витязей: Иисуса Навина, Гедеона, Иеффая и прочих, которые мужественно побеждали полки супостатов и истребляли до конца царей мадиамских, ханаанских, амморейских, овладевая их царствами. Я думал также, что он упомянет и Сампсона, который одной челюстью ослиной более, чем мечом и копьем, предал смерти многих филистимлян, выломал великие врата града Газы и отнес их на плечах своих на вершину горы, сотряс руками великие хоромы и обрушил их на землю.
Думал я, что не забудет вспомнить и отца своего Давида, который, еще в юных летах, когда пас стада в пустыне, вместо забавы играл со львами, как с козлятами, и с медведями, как с агнцами овечьими, и который, еще не достигнув совершенных лет, поверг на землю, как некий великий дуб, прославленного и страшного исполина Голиафа. Когда же воцарился Давид, сколько при нем было славных витязей!
Адинон Асоней, который сам одним своим копьем победил восемьсот человек супостатов. Елеазар, у которого во время храброй битвы с иноплеменными так «рука его утомилась», что «прилипла к мечу» (2 Цар. 23, 8, 10). Наконец, три витязя, которые, когда Давид, окруженный на поле врагами, «возжаждал и сказал: «Кто меня напоит водою от колодца Вифлеемского?»« (2 Цар. 23, 15)
— пробились через все неприятельские полки к Вифлеему и, почерпнув воды, принесли ее к Давиду, опять сражаясь с супостатами! Я думал, что Соломон начнет восхвалять силу и крепость всех этих витязей. И вдруг от него слышу: лучше муж, имеющий долготерпение, чем сильный телом. Предложу еще вопрос: чем муж долготерпеливый лучше и сильнее мужа крепкого телом?
Но прежде, чем найдется ответ на этот вопрос, посмотрим, с чем борется терпение? Может быть, кто-нибудь скажет, что оно борется с враждой недруга своего. Я же без сомнения скажу, что оно борется прежде всего с враждебной, в себе самом заключающейся вещью — с нетерпением, с гневом и яростью. И если одолеет ее в себе, то легче поборет вражду недруга своего и явится в своем великодушном терпении более сильным, чем крепкий телом.
Спрошу еще: сильнее ли нетерпеливая гневная ярость, чем крепость телесная? Воистину так, ибо она одна из тех трудно преодолеваемых природных или естественных страстей, которые упоминает апостол: «Похоть плоти, похоть очей и гордость житейская» (1 Ин. 2, 16). В этой гордости заключается и яростная гневная страсть, ибо гордость нетерпелива, гневна, злобна.
А что гневная ярость прирожденна человеку, это явствует из слов любомудрствующих, которые на вопрос: что такое человек? — отвечают: человек — это животное, гневное, похотное, разумное. Но для того, чтобы человек мог одолеть какую-либо прирожденную человеческому естеству страсть, необходима несравненно большая сила, чем телесная крепость.
Что это истина, убедимся из рассуждения. Телесная крепость и сила живут в человеке временно, а не всегда. Ибо человек родился бессильным младенцем и, возрастая летами, растет и в силе; и только тогда, когда приходит в совершенный возраст, становится сильным и, если ничем не повредится его здоровье, обладает крепостью телесной. Болезненный же бывает бессильным.
Затем, когда наступает старость, человек опять теряет телесную крепость, и чем он старее летами, тем слабее телом. Прирожденные же человеку страсти, вложенные в его естество со дня зачатия и рождения, растут вместе с ним и живут в нем неотступно, ибо и в малых детях случается видеть яростное и похотное. Хорошо говорится в церковном песнопении: «От юности моея мнози борют мя страсти».
Точно так же бывает и у старых, как некто говорит в Отечнике: «Я видел старца, достигшего столетнего возраста, а греха плотского не оставившего». Человек, сильный телом, борется со своим супостатом только иногда, когда имеет его, не имея же супостата, пребывает в спокойствии. В борьбе же с природными страстями не бывает мира.
Непрестанно, днем и ночью человек борется с ними, ибо, как говорит апостол: «Плоть желает противного духу, а дух — противного плоти» (Тал. 5, 17); и в другом месте: «В членах моих вижу иной закон, противоборствующий закону ума моего» (Рим. 7, 23). Борьба со страстями идет постоянно, а одоление их бывает редко. Хорошо говорит Давид: «Если они не возобладают мною, тогда я буду непорочен и очищусь от великого греха» (Пс. 18, 14).
Человек, борющийся с супостатом, может иметь помощника, как это бывает в сражениях: царю или воеводе помогают многие воинские полки. Борющемуся же со своими страстями никто другой — кроме Бога — не может оказать помощи: ни родственник, ни друг, ни воинские полки. Ибо эта брань не внешняя, не видимая, а внутренняя, незримая, принадлежащая ему одному, как Давиду одному пришлось вести брань с исполином Голиафом, а прежде того — со зверями пустыни.