Страница 1 из 3
Осипов А.И., проф.
Достоевский и Христианство
“Лучшие люди познаются высшим нравственным
развитием и высшим нравственным влиянием”
Федор Михайлович Достоевский.
Может быть наилучшим фоном для понимания
их являются те, о которых Господь Иисус Христос сказал Своему ученику:
“Предоставь мертвым погребать своих мертвецов” (Мф. 8,22). Эти другие -
люди мировозренчески безразличные. У них нет вопросов о душе, о нравственной
ответственности перед совестью и Богом, об истине, о каком-то ином смысле
жизни, кроме посюстороннего, исключительно земного, преходящего. Это те
“теплохладные”, о которых Писание говорит: “Извергну тебя из уст Моих”
(Откр. 3,15).
Как далек от них по типу своей личности
Достоевский!
Говорить, однако, о такой Правде можно
только с точки зрения вечности, ибо она есть Сам Бог. Потому-то отречение
от идеи Бога неминуемо, по Достоевскому, ведет человечество к гибели. В
уста беса в “Братьях Карамазовых” Достоевский влагает следующие знаменательные
слова: “По-моему, и разрушать ничего не надо, а надо всего только разрушить
в человечестве идею о Боге, вот с чего надо приняться за дело! С этого,
с этого надобно начинать, - о, слепцы, ничего не понимающие! Раз человечество
отречется поголовно от Бога, то само собою, без антропофагии, падет все
прежнее мировоззрение и, главное, вся прежняя нравственность, и наступит
все новое. Люди совокупятся, чтобы взять от жизни все, что она может дать,
но непременно для счастья и радости в одном только здешнем мире. Человек
возвеличится духом божеской, титанической гордости и явится человекобог...
а ему “все позволено”... Для Бога не существует закона! Где станет Бог
- там уже место Божие! Где стану я, там сейчас же будет первое место...
“все дозволено” и шабаш!”.
Ф.М. Достоевский, говоря о нем его же словами
о человеке, “широк... слишком даже широк, я бы сузил”. Но нельзя его сузить,
иначе это будет не Достоевский. Поэтому, чтобы как можно меньше погрешить
против него, не станем касаться “широты�
Итак, какова основополагающая идея творчества
Достоевского, или точнее, как можно было бы охарактеризовать дух его, но
не с точки зрения земных человеческих критериев, а sub specie aeternitatis?
Эдгар По однажды записал: �
Все, что он должен сделать, - это написать...
маленькую книгу. Заглавие ее должно быть простым - три ясные слова - “Мое
обнаженное сердце”. Но - эта маленькая книга должна быть верна своему заглавию”.
Очень здравая мысль. Однако писатель, видимо,
забыл, что такая книга уже написана и без каких-либо честолюбивых мечтаний
о революционных преобразованиях мысли мира. Эта “маленькая книга” называется
- Евангелие.
Оно, Евангелие,
стало для живых духом людей источником и основой истинного познания своего
собственного сердца, познания человека, и, отсюда, рождения многих “маленьких
книг”.
Одним из немногих писателей, кто показал
“обнаженное сердце” человека в свете Евангелия - в отличие от т.н. реализма,
часто напоминающем натурализм - и явился автором действительно “маленькой
книги”, был Федор Михайлович Достоевский. Человек как образ Божий, хотя
и падший - всегда главный предмет мысли Достоевского. “А любил он прежде
всего живую человеческую душу во всем и везде, и верил он, что мы все род
Божий, верил в бесконечную силу человеческой души, торжествующую над всяким
внешним насилием и над всяким внутренним падением”, - так говорил на могиле
Достоевского 1 февраля 1881 года В.С. Соловьев.
Что же представляет собой человек в понимании
Достоевского?
Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо
вспомнить те основные взгляды на человека, которые господствовали в просвещенном
обществе того времени. Их три.
1. Человек - это коварная, чувственная
и эгоистическая обезьяна, несущая в себе наследие своих животных предков.
2. Человек - добр, любвеобилен, способен
к самопожертвованию и т.п. Дурные качества, которые мы замечаем в человеке,
не суть свойства его природы, но прямые следствия развития цивилизации,
которая внесла в человека дисгармонию, отдалив его от природы, от естественной
жизни.
3. Человек не зол и не добр по природе,
он - чистая доска, на которую лишь социальная среда во всем многообразии
ее факторов наносит уже соответствующие письмена.
Достоевский в существе своих воззрений
очень далек от всех этих теорий. Для него противоестественна первая точка
зрения, хотя, по-видимому, редко кто из писателей, как он, изобразил с
такой силой и яркостью “дно” души человеческой.
Достоевский не согласен и со второй теорией,
несмотря на то, что сама идея неизгладимого и всегда действующего в человеке
добра и правды была ведущей во всем его творчестве. В “Дневнике писателя”
читаем даже такое: “Зло таится в человеке глубже, чем предполагают обычно”.
Резкую критику вызывает у Достоевского
и третья теория. Он не согласен с тем, что “если общество устроить нормально,
то разом и все преступления исчезнут, т.к. не для чего будет протестовать
и все в один миг станут праведными”. “Ни в каком устройстве общества, -
писал он, - не избегнете зла... душа человеческая останется та же... ненормальность
и грех исходят из нее самой”.
У Федора Михайловича иное воззрение на
человека.
“Маленькая книга” - Евангелие - открыла
ему тайну человека, открыла, что человек - не обезьяна и не ангел святой,
но образ Божий, который по своей изначальной богозданной природе добр,
чист и прекрасен, однако в силу греха глубоко исказился и земля сердца
его стала произращать “терние и волчцы”. Поэтому то состояние человека,
которое называется теперь естественным, в действительности нижестественное,
больное, искаженное, в нем одновременно присутствуют и перемешаны между
собой семена добра и плевелы зла. В чем же спасение человека по Евангелию?
- В опытном познании сущностной поврежденности своей природы, познании
неспособности только собственными усилиями искоренить в себе это зло и
через то - признание необходимости Христа как единственного своего Спасителя,
т.е. живая вера в Него.
Величайшая заслуга Достоевского как писателя-психолога
в том и состоит, что он не только сам познал свое падение, смирился и пришел
через труднейшую борьбу к истинной вере во Христа, как и говорил о себе:
“Не как мальчик же я верую во Христа и Его исповедую, а через большое горнило
сомнений моя осанна прошла”, - но и в том, что в необычайно яркой, сильной,
глубокой художественной форме раскрыл миру этот путь души. Достоевский
как бы еще раз благовествовал миру христианство, и так, как, по-видимому,
никто из светских писателей еще ни до, ни после него не сделал.
В смирении видит Достоевский основу для
нравственного возрождения человека и для принятия его Богом и людьми. Без
смирения не может быть исправления, в котором нуждаются все без исключения
живущие, ибо во всех присутствует зло и великое зло. “Если б только, -
говорит Достоевский устами князя в “Униженных и оскорбленных”, - могло
быть (чего, впрочем, по человеческой натуре никогда быть не может), если
б могло быть, чтобы каждый из нас описал всю свою подноготную, но так,
чтобы не побоялся изложить не только то, что он боится сказать и ни за
что не скажет людям, не только то, что он боится сказать своим лучшим друзьям,
но даже и то, в чем боится подчас признаться самому себе, - то ведь на
свете поднялся бы тогда такой смрад, что нам бы всем надо было задохнуться”.
Потому-то везде и всюду, если не прямо
словом, то всей изображаемой жизнью героя, его падениями и восстаниями
Достоевский призывает человека к смирению и труду над самим собой: “Смири
свою гордость, гордый человек, поработай на ниве, праздный человек!”.
Оно есть свидетельство великого мужества человека,
как не убоявшегося встретиться с самым грозным и неумолимым соперником
- совестью своей. Для самолюбивого и тщеславного это не под силу. Смирение
является твердой основой, солью всех добродетелей. Без него они вырождаются
в лицемерие, ханжество, гордыню.
Да и как не смириться тому, кто прямо посмотрит
на себя и признается честно самому себе во всем? Эта мысль постоянно звучит
в творчестве Достоевского. Она является для него своего рода фундаментом,
на котором он строит свой редкий по глубине прозрения психоанализ человека.
Отсюда необычайная правда изображения им внутреннего мира человека, сокровенных