Страница 7 из 31
"Увидите небо отверстым, и ангелов Божиих восходящих и нисходящих на Сына
Человеческого". Иоанн вовсе не хочет сказать, что он опишет, как летают
вверх и вниз крылатые создания. Евангелист подразумевает, что во всей истории и
в каждой ее части проницательный читатель увидит связь двух миров. Читатель
узнает, что в этом единственном служении соприкасались, как нигде, небо и
земля, Бог и человек.
Такую же символику применяли и в описании
отдельных происшествий. Не только у Иоанна, но и в других — Евангелиях, с
небольшими различиями, можно прочесть: когда Иоанн Предтеча крестил Иисуса, Тот
видел "разверзающиеся небеса и Духа, как голубя, нисходящего на
Него", и слышал голос, говорящий с небес. Бессмысленно спрашивать, что
было "на самом деле", если при этом нас интересует, что получилось бы
на фотографии или на магнитофонной ленте, окажись под рукой необходимые
устройства. Но в более глубоком и подлинном смысле "на самом деле"
случилось нечто очень важное. Произошло, как мы говорим, "историческое
событие". Именно тогда изменилась жизнь самого Иисуса и достигла высшей,
решающей точки та связь двух миров, о которой говорит евангелист. Глубинный
смысл происшедшего мог быть передан только языком самых выразительных и самых
возвышенных образов.
Подобными образами и символами обставлены
события "рассказа о Рождестве", предваряющего у Луки и Матфея
общественное служение Иисуса. Тут и посещения ангелов, и пророческие сны, и
дивная звезда на востоке, и ангельский хор, приветствующий чудесное рождение, и
другие трогательные сцены, столь знакомые нам по рождественским песням и
представлениям. Конечно, есть за всем этими какая-то фактическая подоплека.
Однако было бы отчаянной смелостью проводить прямую связь между фактом и
символом. Используя эту образную конструкцию, наши авторы лишь хотели сказать,
что рождение сына у безвестной жены плотника явилось моментом, изменившим
человеческую историю. Началось нечто подлинно новое. Возникла связь между двумя
мирами, которую при должной проницательности можно проследить и во всем последующем
рассказе.
Такое использование символики говорит не
о бегствe в вымысел, а о том, что автор видит факты во всей их
глубине. Это и надо помнить, читая рассказы о чудесах, которые порой занимают в
Евангелиях очень большое место. В четвертом Евангелии чудеса прямо толкуются
как "знаки" или символы. Не потому, что, по мысли Иоанна, чудес не
было. Просто само чудо интересовало евангелиста гораздо меньше, чем его
значение. Если Иисус исцеляет слепого, это "значит", что Он приносит
духовное "просвещение" (вот как та же символика укоренилась в нашем
языке) . Если он насыщает толпу несколькими хлебами и рыбами — это опять
"знак" насыщения души жизнью самого Христа. В Иоанновом Евангелии
символика складывается в законченную богословскую систему. Но она есть и в
ранних Евангелиях, хотя там она проще (быть может, надо сказать — наивнее). Чем
бы еще ни оказались важны рассказы о чудесах, они по меньшей мере призваны
подтверждать то обстоятельство, что там, где был Иисус, ощущались присутствие и
всемогущество Бога. И так было с самого начала, об этом помнили.
Если мы захотим видеть в евангельских
рассказах о чудесах живописные символы духовного обновления, которое испытали
при встрече с Иисусом первые христиане, не задаваясь вопросом о том, так ли все
было, мы ненамного отойдем от установки Иоанна, а возможно, и других
евангелистов. Достоверно известно, что Иисус действовал на своих современников
именно так, и этот факт имеет немаловажное значение.
Однако о правдоподобии этих рассказов как
фактических происшествий можно было бы сказать и больше, хотя, конечно, вопрос
об их точном соответствии фактам не так важен, как иногда думают. Чудес
"не бывает" ? Не мешало бы употреблять эти слова с осторожностью.
Теперь столько открыли нового и о материи, и о психике, что едва ли мы в силах
ответить на вопрос, что "возможно", а что — нет. И тем не менее не
устают повторять, что, если даже чудеса и возможны, они, во всяком случае,
"не случаются"» Конечно, в обыкновенных условиях они действительно не
происходят. Но в том-то и суть, что евангельские события развивались далеко не
в обыкновенных условиях. Это была совершенно особая, неповторимая ситуация:
устанавливался новый порядок отношений между Богом и человеком. Чудо в
представлении Нового Завета — не нарушение законов природы (большинство людей
того времени вряд ли о них хоть что-нибудь знали), а скорее удивительный или
исключительный случай, неопровержимо свидетельствующий о присутствии Бога и Его
могуществе. Оказавшись на месте очевидцев, мы, пожалуй, нашли бы "научное
объяснение" тому, что первые христиане считали чудесным. И, конечно, мы
вправе объяснять некоторые евангельские исцеления с помощью нынешних
представлений о психосоматических расстройствах. Но даже и так мы не сможем
объяснить в происходивших событиях именно то, что и делает их достойными
внимания, — неизгладимую печать "руки Бога" (если пользоваться живым
образом, который приписывают самому Иисусу).
Это пространное рассуждение понадобилось
для того, чтобы опровергнуть мнение, будто бы само наличие рассказов о чудесах
обесценивает Евангелия как исторический источник. Несомненно, Евангелия прежде
всего 1Ц свидетельства о вере ранних христиан. Но добавим, что вера эта помогла
сохранить воспоминания о подлинно исторических событиях, без которых она
никогда бы и не возникла. Необъяснимые же моменты этих воспоминаний суть
свойство того, с чем мы имеем дело.
Приняв, таким образом, что евангельские
повествования заслуживают вполне серьезного (хотя и критического) отношения как
рассказ о случившихся событиях, посмотрим более пристально на их структуру и
композицию. Тогда мы лучше поймем своеобразие их содержания. Несмотря на
различия, все четыре Евангелия в общих чертах следуют единому образцу.
Внимательного читателя непременно поразит то, как много места отводится в них заключительным
этапам всей истории: аресту, суду и казни Иисуса, а также событиям,
непосредственно предшествующим и последующим. Да, если бы Евангелия предлагали
нам "жизнеописание Иисуса", такое распределение текста действительно
было бы нарушением пропорций. Однако, совершенно очевидно: каждый евангелист
сознательно перенес ударение на эти заключительные сцены ввиду их крайней
важности.
То, что эти сцены глубоко запечатлелись в
памяти свидетелей и в воображении тех, кому первому о них поведали, вполне понятно.
Но это еще не все. Из других произведений Нового Завета нам известно, что по
вере первых христиан (скажем коротко, без подробностей) смерть и воскресение
Иисуса Христа были решающей битвой, в которой силы зла "пошли на
все", а владычество Бога утвердилось ради спасения людей. Тем самым
события эти представляли не только исторический интерес; однако важно было
подчеркнуть, что битва произошла на исторической сцене и была связана с
реальными проблемами, обусловленными самой природой человека и общества. Эти
вечные проблемы приняли, частную форму выгоды когда Понтий Пилат правил Иудеей,
а Каиафа был первосвященником в Иерусалиме. В те годы скрестились три
исторические силы. Рим защищал свою политическую систему, священнослужители и
фарисеи В- традиционную религию, зелоты — патриотические интересы. Все это вещи
хорошие; но мы-то знаем, как могут они извращаться, разжигая низменные страсти.
Именно в такой обстановке и жил Иисус. Авторы же Евангелий стремились показать,
как в этих обстоятельствах утверждалось дело Бога.
Вот почему они так акцентировали внимание
на завершающей части своего рассказа. И не они одни, но и "очевидцы и
служители Слова", сообщившие им сами факты. Это можно заключить и из
раннехристианской проповеди, сокращенные варианты которой мы находим в Новом
Завете. Критический же анализ Евангелий убеждает нас, что в их основе лежат по
крайней мере три различных и независимых предания о последних событиях. Каждое
из преданий, видимо, сложилось в своей среде и передавалось своим путем.
Поэтому удивительно, что везде выдерживается одна и та же нить повествования,
хотя рассказы и различаются в деталях, как только могут различаться правдивые
свидетельства о событиях, глубоко затронувших очевидцев. Должно быть, они
воспроизводят историю в том виде, в каком ее рассказывали в первые дни, когда
воспоминания были еще довольно свежи. В то время как цель, которую преследуют
авторы, явственно проступает в ходе рассказа, его более глубокий смысл они