Страница 5 из 88
…Стал я священником и уехал под Иркутск. Село большое, иерковь закрыта из–за смерти священника. Запушена, частично разрушена. Кое–как навел порядок, две старушки помогали. Начал служить, а народу только три человека. Страшно стало! Где же прихожане? Но решил служить ежедневно. Неделю, месяц, три служу, никто не идет. Впал в отчаяние. Поехал к владыке в город, рассказываю, что служу, а храм пустой. Что делать? Владыка выслушал и благословил служить, сказав: «Господь милостив, все в свое время будет».
Зашел я, уйдя от владыки, в городскую иерковь, дождался конца службы и подошел к старику–священнику, рассказал ему свои горести. Позвал он меня к себе домой, обласкал и сказал: «Господь призвал вас на путь иерейства, Он не оставит вас. Все хорошо будет — прихожане придут и жена приедет. Молитесь больше». Подружился я с О. Петром, часто приезжал к нему. Многим он меня поддерживал. Духовной жизни был человек.
Прошло полгода, а прихожан только восемь человек. Я все служу. Материально было трудно, буквально жить не на что. В свободное время стал подрабатывать, то крышу покрою, то сруб поправлю, то где–нибудь слесарной работой займусь. Во время работы с хозяевами поговоришь, им, конечно, интересно с попом разговор затеять. О вере, бывало, начинали спрашивать, я, конечно, рассказывал, стали прислушиваться, в церковь заходить. Сперва просто посмотреть, а потом и молиться.
Работу, конечно, делал честно, аккуратно, не хвалюсь — бывало, сделаешь, сам удивляешься. Завод ленинградский меня к этому приучил. Заказчиков — хоть отбавляй!
И к концу года в храм стало приходить уже человек восемьдесят–девяносто, в основном пожилые, а на втором году и молодежь пошла.
Первое время в селе отнеслись ко мне плохо, идешь по улице — мальчишки кричат: «Идет поп бритый лоб!» Часто просто бранными словами ругали. Молодежь задирала, смеялась. Придут в церковь, хохочут, мешают службе. Я вежливо их прошу не мешать, уйдут, ругаясь. Решили, что я безответный.
Через год моей жизни в селе избили меня очень сильно ребята. Шел я вечером, вот и напали. Они бьют, а я только прошу — не надо, а им смех попа бить. Очень трудно было. Без Нины беспрерывно скучал, но наконец жена приехала. Рад был очень, а она сперва приуныла, не представляла своей жизни в деревне со свяшенником.
У Нины диплом инженера, устроилась мастером на большой молочный завод в нашем селе. Взяли охотно, хотя и придирались потом, что жена попа…
…Однажды шли мы с женой вечером, напали на нас четверо подвыпивших ребят, меня трое бить начали, а четвертый пристал к Нине. Я прошу их остановиться, а Нина кричит: «Спасите!» Ребята бьют меня, а там жену на землю валят. Лвое каких–то ребят в сторонке стоят. Эх, думаю, отец Платон, ты же разведчиком был, в специальной школе учился разным приемам, да и силушкой тебя Бог не обидел. Развернулся вовсю. Простите за слова фронтовые, не свяшеннику их говорить, но «дал им прикурить». Кого через голову, кого в солнечное сплетение, а третьего ребром ладони по шее, потом бросился к тому, который на Нину напал. Разъярился до предела, избил четвертого парня и в кусты кинул. Нина стоит, понять ничего не может. Двое ребят, что в стороне стояли, бросились было своим помогать, но, когда я одному наподдал, убежали. Собрал я побитых ребят да здорово им еще дал. Главное, все неожиданно для них случилось, не ждали отпора, думали, тюфяк, поп безответный. Собрал и решил проучить. Стыдно теперь вспомнить, но заставил их метров пятьдесят ползти на карачках.
После этого случая относиться ко мне в селе стали лучше, а ребята, которых я побил, как–то подошли ко мне и сказали: «Мы, товариш Платон, не знали, что вы спортсмен, а думали, что только некультурный поп». Одного парня я года через два венчал, а другого крестил. Понимаю, осудите вы меня за эту драку, не иерею это делать, но выхода не было. Если бы один шел, а то с женой. Потом ездил, владыке рассказывал, он очень смеялся и сказал: «В данном случае правильно поступил, а вообще–то силушку не применяй. Господь простит!»
Несколько лет в селе прожили. В 1955 году отмечали девятого мая десятилетие Победы над Германией. Председатель колхоза и председатель сельсовета были старые солдаты. Объявили: будет торжественное собрание в клубе, приглашаются все бывшие фронтовики, и обязательно с орденами. Стали фронтовики выступать с воспоминаниями, я подумал–подумал и тоже выступил. Конечно, понимал, что все это может кончиться для меня большими неприятностями у уполномоченного по делам Церкви и у епархиального начальства, но хотелось мне народу показать, что верующие и священники не темные и глупые люди, а действительно верят в Бога, идут к Нему, преодолевая все, и не преследуют каких–то корыстных целей…
Двенадцать лет прожил я в этом селе. Последние годы храм всегда был полон народу, относились ко мне хорошо, и власти особенно не притесняли.
ВОПРОСЫ
1. Найдите то место в рассказе, где Платон говорит: «Это стало в какой–то степени началом моей новой жизни. Это была та ступень, с высоты которой я должен был осмыслить, что живу не так, как надо». Почему Платон решил, что он живет не так, как надо?
2. Обратили ли вы внимание, что вопрос «Что у тебя — голова или пустой котелок?» задал особист? Как вы считаете, можно ли утверждать, что в тот период жизни у Платона вместо головы был пустой котелок?
3, Почему, по–вашему, в первое время в селе под Иркутском к Платону относились плохо и даже избили?
4, Правильно ли поступил иерей Платон, дав подвыпившим ребятам «прикурить»? Как этот поступок оценил владыка? Как его оцениваете вы? Аргументируйте свою точку зрения подробно.
9. Экстремальные ситуации
Катится, как бы покачиваясь на ухабах, наша повседневная жизнь. Мы что–то в ней находим, на что–то можем опереться. Но вот, обычно всегда неожиданно, приходит беда. Тяжелая болезнь, приковавшая тебя к кровати, или смерть человека, которого ты очень любишь, с которым связана вся твоя жизнь.
Прохлада градусника под руку легла,
Весь мир расплылся в белизне больничной,
К чему стремилась и чего ждала, —
Все стало выеденной скорлупой яичной.
Тогда как бы уходит все, что казалось тебе важным, то, к чему ты стремился. В таких случаях очень часто кажется призрачным смысл, ради которого ты жил, и происходит переоценка ценностей. Это так называемые экстремальные (крайние) ситуации.
Экстремальные ситуации переживаются глубинной сущностью человека. Причем такие ситуации — необязательно внешняя беда. Может оказаться (как, например, в случае с Л. Н. Толстым), что не удался жизненный поиск. Как бы то ни было, страдания человека вызывают в нем что–то новое, более глубокое, чем раньше, рождают новые ответы на вопросы о мире и о себе.
В обыденной жизни, как правило, экстремальные ситуации бывают довольно редко. А вот, скажем, на фронте экстремальная ситуация — почти норма. Поэтому не случайно люди, пережившие войну, порой становятся совсем иными. Кстати, об этом мы уже читали в разделе «Голова или пустой котелок?» Сейчас рассмотрим другой пример.
Год 1942–й. Фронт, окопы. Парень лет 18—25 с автоматом в руках. Он впервые смотрит смерти прямо в глаза.
В нем так много сил, он так много еще мог бы сделать! Он знает, что в тылу его ждет любимая, он жаждет любить и быть любимым.
Но вокруг лишь смерть! Погибают те, с кем он был рядом, делил трудную фронтовую жизнь. Возможно, скоро придет его черед…
В такой ситуации, конечно, не может не произойти в его душе переоценка ценностей. Вот какое письмо было найдено в шинели погибшего русского солдата (и после Второй мировой войны опубликовано в одном из зарубежных изданий):
Послушай, Бог… Еще ни разу в жизни
с Тобой не говорил я, но сегодня
мне хочется приветствовать Тебя.
Ты знаешь, с детских лет мне говорили,
что нет Тебя. И я, дурак, поверил.
Твоих я никогда не созерцал творений.
И вот сегодня ночью я смотрел
из кратера, что выбила фаната,
на небо звездное, что было надо мной.
Я понял вдруг, любуясь мирозданьем,
каким жестоким может быть обман.
Не знаю, Боже, дашь ли Ты мне руку,
но я Тебе скажу, и Ты меня поймешь:
не странно ль, что средь ужасающего ада
мне вдруг открылся свет и я узнал Тебя?
А кроме этого, мне нечего сказать,
вот только, что я рад, что я Тебя узнал.
На полночь мы назначены в атаку,
но мне не страшно: Ты на нас глядишь…
Сигнал. Ну что ж? Я должен отправляться.
Мне было хорошо с Тобой. Еще хочу сказать,
что, как Ты знаешь, битва будет злая
и, может, ночью же к Тебе я постучусь.
И вот, хоть до сих пор Тебе я не был другом,
позволишь ли Ты мне войти, когда приду?
Но, кажется, я плачу. Боже мой, Ты видишь,
со мной случилось то, что нынче я прозрел.