Страница 84 из 88
У ног его была лужа, капли стекали по штанине.
— Что это? — пробормотал он растерянно.
— Ты напустил в штаны, — ответил я.
— Вранье! — прокричал он в бешенстве. — Вранье! Я ничего не чувствую.
Подошел бельгиец, лицемерно изображая сочувствие.
— Вам плохо?
Том не ответил. Бельгиец молча смотрел на лужу.
— Не знаю, как это вышло, — голос Тома стал яростным. — Но я не боюсь. Клянусь чем угодно, не боюсь!
Бельгиец молчал, Том встал и отправился мочиться в угол. Потом он вернулся, застегивая ширинку, снова сел на скамью и больше не проронил ни звука. Бельгиец принялся за свои записи.
Я чувствовал себя усталым и перевозбужденным. Мне больше не хотелось думать о том, что произойдет на рассвете, не хотелось думать о смерти. Все равно ее нельзя было соотнести ни с чем, а слова были пусты и ничего не значили. Но как только я попытался думать о чем–то стороннем, я отчетливо увидел нацеленные на меня ружейные дула. Не менее двадцати раз я мысленно пережил свой расстрел, а один раз мне даже почудилось, что это происходит наяву: видимо, я слегка прикорнул. Меня тащили к стене, я отбивался и молил о пощаде. Тут я разом проснулся и взглянул на бельгийца: я испугался, что мог во сне закричать. Но бельгиец спокойно поглаживал свои усики, он явно ничего не заметил.
Теперь меня ничто не привлекало, ничто не нарушало моего спокойствия. Но это было ужасное спокойствие, и виной тому было мое тело: глаза мои видели, уши слышали, но это был не я — тело мое одиноко дрожало и обливалось потом, я больше не узнавал его. Оно было уже не мое, а чье–то, и мне приходилось его ошупывать, чтобы узнать, чем оно стало. Временами я его все же ощущал: меня охватывало такое чувство, будто я куда–то соскальзываю, падаю, как пикирующий самолет, я чувствовал, как бешено колотится мое сердце. Это меня отнюдь не утешало: все, что было связано с жизнью моего тела, казалось мне каким–то липким, мерзким, двусмысленным. Но в основном оно вело себя смирно, и я ошушал только странную тяжесть, как будто к груди моей прижалась какая–то странная гадина, мне казалось, что меня обвивает гигантский червяк. Я пощупал штаны и убедился, что они сырые: я так и не понял, пот это или моча, но на всякий случай помочился на угольную кучу.
Бельгиец вынул из кармана часы и взглянул на них. Он сказал:
— Половина четвертого.
Сволочь, он сделал это специально! Том так и подпрыгнул — мы как–то забыли, что время идет: ночь обволакивала нас своим зыбким сумраком, и я никак не мог вспомнить, когда она началась.
Маленький Хуан начал голосить. Он заламывал руки и кричал:
— Я не хочу умирать, не хочу умирать!
Простирая руки, он бегом пересек подвал, рухнул на циновку и зарыдал. Том взглянул на него помутневшими глазами: чувствовалось, что у него нет ни малейшего желания утешать. Да это было и ни к чему: хотя мальчик шумел больше нас, его страдание было менее тяжким. Он вел себя как больной, который спасается от смертельной болезни лихорадкой. С нами было куда хуже. Он плакал, я видел, как ему было жалко себя, а о самой смерти он, в сущности, не думал. На мгновение, на короткое мгновение мне показалось, что я заплачу тоже, и тоже от жалости к себе.
ВОПРОСЫ
1. В отрывке из повести «Стена» Ж. П. Сартра высказана следующая мысль: если ты утратил надежду на бессмертие, какая разница, сколько тебе осталось ждать — несколько часов или несколько лет. Развивая эту мысль, некоторые критики материалистического взгляда на смерть приходят к следующему заключению, что если человек утратил надежду на бессмертие души, то он утратил и смысл своей жизни. Следовательно, бери и пользуйся, сколько можешь, ибо завтра, возможно, умрешь. Согласны ли вы с этим заключением?
10. Христианский взгляд на смерть
Согласно христианскому учению, смерть — великое таинство. Она — рождение человека из земной временной жизни в вечность. При совершении смертного таинства человек как бы слагает с себя свою грубую оболочку — тело — и тонким, эфирным душевным существом переходит в другой мир.
Но тело продолжает существовать, понятно, что оно разрушается и обращается в землю, из которой было взято. Оно продолжает существовать в своем тлении как семя в земле, ожидая вторичного соединения с душою, после которого оно сделается уже неприкосновенным для этой видимой смерти.
Легко заметить странное на первый взгляд противоречие: христианское учение, исповедующее Воскресение и бессмертие души человеческой, много и с глубочайшей серьезностью говорит о смерти, учит помнить о ней и видит в памяти о смертном часе как бы некий залог будущего бессмертия. Напротив, материализм, по учению которого все в этом мире завершается неизбежной и окончательной гибелью, воинственно отрицающей даже саму мысль о возможном бессмертии, не только не имеет сколько–нибудь вразумительного учения о смерти, но как будто даже и не желает о ней ничего знать. Проблемы смерти как бы нет и быть не может. Однако поскольку смерть сама по себе такими убеждениями не отменяется, то в повседневной жизни проблему, связанную с ней, каждый решает сам по своему разумению, впрочем, не без воздействия и влияния той «нравственной» максимы, которая неизбежно проступает из тесных глубин материалистической философии: «Бери и пользуйся, сколько можешь, ибо завтра умрешь».
Противоречия здесь, однако, нет. Если смерть есть окончательный и бесповоротный конец всех и вся, тогда действительно лучше не глядеть ей в глаза, забыть о ней, чтобы не отравлять свою мимолетную эфемерную жизнь ее неизбежностью.
Многое человек считает для себя нужным и хочет иметь, а в конце концов все ограничивается для него футляром и ямой, гробом и могилой. Какая ужасающая пропасть между желанием и действительностью для человека без веры в загробное продолжение жизни!
Смерть доказывает нам реальность того, что многие считают призрачным, и призрачность того, что многие считают реальным.
Если же смерть — это врата новой жизни, тогда просто необходимо знать и помнить о ней, готовиться к встрече с ней, потому что новая жизнь, которая начинается за порогом смерти, не может не быть в той или иной форме и степени продолжением земной жизни. Поэтому с чем придет человек к своему смертному часу, каким духом исполнится он в его преддверии, таким и войдет он в вечный свой храм. «В чем застану, в том и сужу» — такой закон небесного правосудия.
Друзья! Умерших провожайте
И доходите до могил
И там усердно наблюдайте,
Чтоб путь во благо вам служил.
Смотрите — все там, все пропало:
Истлели юности года,
Могучей силы нет следа,
Цветущей красоты не стало!..
Но если следовал ты в жизни
Словам Спасителя, мой брат,
В небесной ты найдешь отчизне
Благую милость во сто крат!
И если лаской, состраданьем
Смягчил ты долю сироты, —
То перед строгим истязаньем
Избавлен будешь от нужды.
Эти строки принадлежат поэту С. Пономареву. А великий учитель человечества святой Иоанн Златоуст так говорит о назначении человека:
«Не для того Бог ввел нас в настоящую жизнь и вдунул в нас душу, чтоб мы пользовались только настоящим, но для того, чтобы все делали для жизни будущей. Ибо только бессловесные созданы для одной земной жизни. А мы получили бессмертную душу для того, чтобы вполне приготовиться для будущей жизни.
Если кто спросит о назначении коней, ослов, быков и других животных, то мы скажем, что они созданы именно для того, чтобы служили нам в земной жизни.
А о нас нельзя этого сказать, для нас есть лучшее состояние после земной жизни, и нам все надобно делать так, чтобы там просиять, ликовать с ангелами, предстоять Царю небесному всегда, в бесконечные веки. Для того и душа наша создана бессмертной, да и тело будет бессмертно, чтобы мы наслаждались бесконечными благами».
Следует подчеркнуть, что самая главная проблема христианства — проблема спасения — возникает именно в этой жизни. Христианство, отмечает в одной из своих книг протоиерей В. Зеньковский, представляет собою откровение, данное свыше не для того, чтобы «как–нибудь перебиться эту жизнь», но с любовью нести свой жизненный крест. Этим объясняется то, что христианство дало небывалый расцвет человеческих культурных сил во всех областях: искусство, наука, социальная среда, семья — все подверглось оплодотворяющему действию христианства. Само христианство было благословением жизни, но не уходом от нее. Это было изменение жизни, хотя и стоило небывалого труда.