Страница 76 из 80
Часть 2
Гребцы сидели на веслах. Пассажиры лежали поперек лодки, ближе к корме на постланном камыше, лежали, головами врозь, "как карточные короли" — думал Сережа. Ни одного самого маленького свободного местечка не было. Вода тихо плескалась о борта лодки.Вода была цвета густого какао. Чтобы пить ее, мама с утра набирала целый бидон и давала ему отстояться. Тогда вода делалась прозрачной и на дне бидона оставался толстый слой песка.Низкий берег порос камышом, а кое-где он поднимался песчаными обрывами. Нигде ни домика, ни человека. И на реке — ничего. Только выступают кое-где песчаные мели, и река, широкая, как море, катит через них коричневые волны.Рядом с Сережей лежит старичок-агроном. У него седая бородка и молодые глаза. На руках и лице загар коричневыми пятнами. Он рассказывает: "Знаешь ли, Сережа, что здесь, по берегам Аму-Дарьи, водятся тигры. Ночью они приходят к реке пить. Вот когда мы пристанем к берегу на ночь — пойдем с тобой на них охотиться — может быть, одного застрелим".— А из чего мы будем стрелять? — спрашивает Сережа.— Как из чего? А камыши? Ведь они пустые внутри, туда можно положить мелких камешков, курок приделать, вот и ружье. Пойдем! Ты не боишься?— Нет, — говорит Сережа, — с ружьем не страшно.Скорее бы вечер! День тянется долго. Солнце жжет сквозь парусиновый зонтик, который раскрыла мама. Все время хочется пить.
Только когда солнце уже совсем окунулось в реку, гребцы направились к берегу. И тогда Сережа почувствовал сильный сладкий запах.— Что это пахнет? — спросил он.— Это джидда, — сказал агроном, — видишь большие деревья на берегу. У них серебристые листья и маленькие желтые цветочки. Они цветут два раза в лето.Лодка зашуршала по песку и толкнулась носом в берег. Все вылезли и сейчас же стали собирать сучья и палки для костра. Сережа, конечно, помогал. Скоро закипел на костре котелок с яйцами и потом в том же котелке сварили чай. Сережа пил его из своей кружки. Он был мутный и пахнул дымом. Сережа выпил и попросил еще, но больше не дали.— Ложись скорее спать, — сказала мама, постилая на землю пальто. Сережа посмотрел на старичка.— Ложись, Сережа, — сказал тот, — а я пока буду делать ружья. Я разбужу тебя, когда будет время.Засыпая, Сережа слышал, как пахнет джидда, а просыпаясь, он услыхал мерные всплески весел. Сережа протер глаза и посмотрел кругом. Он лежал в лодке на своем месте, а старичок на своем.— Дедушка, — спросил Сережа с великим удивлением, — а как же тигры?Старичок засмеялся.— Дедушка, — спросил опять Сережа, — это… были шутки? Голос его дрожал, а глаза были полны слез, но он улыбался.— Ну, конечно, Сережа, это были шутки. Охота на тигров — это, брат, дело серьезное. С нашими ружьями от нас бы и косточек не осталось.
Вот шакалы — другое дело, с ними мы, пожалуй, еще справимся. А их здесь множество. С ними и ружей не надо — их прямо ловят за хвосты. Мы их наловим, хвостами свяжем, да и пригоним к лодке, а потом запряжем, они нам лодку потянут. Хорошо будет? Пойдем сегодня ночью?Сережа верит и радостно смеется. Скорее бы вечер! Но день еще длиннее вчерашнего.
VIII. Вечерняя молитва
Дима очень любил свою молодую хорошенькую няню. Часто он подходил к ней и задрав высоко голову (так как он приходился ей как раз до колена), говорил с застенчивой нежностью:— Нюся, я тебя люблю.Когда няня вечером уходила (а она иногда уходила то на вечер, то на собрание), Дима капризничал, и маме приходилось около него сидеть.Так было и в этот вечер. Нюша сказала жалостливо: "Уж вы, матушка, посидите у Димочки".Димину мать звали матушкой, потому что его отец был священник.Дима не засыпал так долго, что мать вышла из маленькой комнатки, где Дима спал с няней, в большую и сказала старшим детям:— Молитесь, дети, без меня и раздевайтесь, а то уж поздно.Только что она успела это сказать, как в дверь постучались и вошли двое: председательница сельсовета и милиционер.— Что? — спросила мать.— Мы пришли делать опись имущества, — сказала председательница. У нее лицо было точно вырезанное из дерева и мужской голос. — Вы не уплатили налога.— Ведь только утром принесли извещение, и муж уехал искать денег, — сказала мать. — Он еще не вернулся. Вы же понимаете, что 200 рублей собрать нелегко, когда мы только что уплатили 300.— Нам до этого дела нет, — грубым голосом сказала председательница. — Вам дали срок до 71/2 часов вечера, а теперь уже 8. Мы должны делать свое дело.— Должны, так делайте, — сказала мать. — А я пойду делать свое. У меня ребенок плачет.И она ушла к Диме.Прошло минут пять.
Матушка была глуховата и ей казалось, что очень тихо. Она успокоилась и вспомнила про старших детей. Что они там делают?Она подошла к двери и остановилась на пороге.Двое чужих тихо переговаривались в углу:— Комод, ну пиши 26 рублей.— Кровать — 15.— Стол…А трое детей стояли посреди комнаты с серьезными, немного испуганными лицами и громко во весь голос молились.Пятилетняя Лиза с большими черными глазами отчетливо, торжественно выговаривала:— Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас.Чужие закончили опись и ушли. Дети улеглись спать.В 12 часов ночи отец привез деньги, а когда рассвело — в 8 часов утра — мать отнесла их председательнице.— Что же так рано? — сказала та.Но матушка приняла это за насмешку и ничего не отвечала. Дня через три Нюша была вечером на собрании и утром рассказала:— Что это с нашей председательницей сделалось? Такая она свирепая, а вчера, как стали самообложение раскладывать, — много на нашего батюшку хотели наложить, а она говорит: "Что с него взять, у него ребят — куча, мал мала меньше". Стала за нас заступаться и наложили только 100 рублей.
IX. Корь
Таня и Алеша болели корью в гостях у тети Наташи. Таня очень любила туда ездить: там было много детей, как и дома, но там было, кроме того, много игрушек и достаточно еды. Дома, где в ту осень было голодно, утром, когда дети, проснувшись, ждали, чтобы встать, пока железная печурка обогреет угрюмую комнату, кто-нибудь часто спрашивал:— Мама, посмотри хорошенько, не завалялась ли где-нибудь какая-нибудь корочка?И мама отвечала грустно, а иногда сердито:— Да я уже вчера вечером хорошо смотрела.В этот раз Таня особенно рада была ехать, потому что с ней ехал Алеша — будет как будто кусочек дома. Но в поезде ей стало нехорошо: голова болела и мутило так, что ничего не хотелось есть. Алеша же так крепко заснул, что тетя Наташа едва вытащила его из вагона. Шел дождь, было холодно и темно. Таня, выйдя из вагона, сказала со страхом:— Ой, как темно, как холодно, как грязно! Как же мы пойдем?Но вспомнила, что ей уже шесть лет, а Алеше только четыре, и прибавила:— Ну, ничего, как-нибудь доберемся.К счастью, нашелся извозчик. И когда все уселись и поехали — дети, тетя Наташа и дядя Миша, который их встречал, то Таня забыла, что ей нездоровится, а у Алеши пропал сон.В доме было тепло и светло, самовар кипел на столе, дети поели и улеглись очень весело.А утром Таню рвало и она уже не могла встать: у нее был сильный жар.
Четыре дня ей делалось все хуже и хуже, а на пятый день тетя Наташа заметила у нее на лице красные пятнышки и испуганно сказала:— А ведь это корь!Она подумала, что, значит, заболеет и Алеша, и ее младший сынок Николенька, у которого еще не было кори. Ему было только два года.Так оно и случилось. Таня еще три дня бредила и ничего не ела. А когда ей стало немного лучше, заболели сразу Алеша и Николенька.На седьмой день им было особенно плохо. Оба они были пестрые и краснокожие, как индейцы, и температура у обоих была 40.Тетя Наташа сидела с Николенькой на руках на своей кровати, а Алеша лежал рядом в его кроватке с решеткой, а Танина кровать стояла поперек комнаты, и Таня сидела в ней очень худая, с маленькой стриженой головкой на тоненькой шее. Ей теперь часто хотелось есть — она по ночам часто кричала: "супу, кофе!", — и ее приходилось уговаривать, что по ночам супа не варят и давать ей хлеба с маслом.Алеша заскулил:— Хочу на ручки!— Потерпи немножко, Алеша, — сказала тетя Наташа, — я не могу тебя взять, у меня руки заняты. Вот когда Николенька заснет…Алеша затих. Прошло с полчаса. Тетя Наташа тихо баюкала Николеньку. Вдруг Алеша неудержимо заплакал:— Не могу больше терпеть!— Что ты, — всполошилась тетя Наташа, — на горшочек?— Нет, на ручки, не могу больше терпеть. Совсем не могу.Тетя Наташа попробовала положить Николеньку, но он закричал и она опять его взяла.