Страница 27 из 181
Вообще, знаете, каждый христианин может рассказать, как Господь управляет его жизнью. Каждый из нас может привести массу примеров того, как незримо Бог ведет его по этой жизни, а уж тем более это очевидно в управлении жизнью Церкви. Впрочем, здесь мы подходим уже к проблеме Промысла Божиего. На эту тему существует хорошее художественное произведение, называется оно — «Властелин колец». Это произведение рассказывает о том, как незримый Господь (конечно, Он находится за рамками сюжета) весь ход событий выстраивает так, что они оборачиваются к торжеству добра и поражению Саурона, олицетворяющего зло. Сам Толкиен это четко прописывал в комментариях к книге[110].
— Какое самое любимое Вами место в Библии?
— Слова Христа «Я с вами днесь и до скончания века» (Мф. 28:20). Я всегда вспоминаю эти слова, когда в очередной раз слышу разговоры о том, как все плохо в нашей церковной жизни. В такие моменты радостно сознавать, что Церковь держится не нашими делами, а верностью Христовой. Христианство — это не договор, в котором неверность одной стороны предполагает расторжение договора и освобождает от обязанностей другую сторону. Евангелие — это Завет, Завещание. А завещание — в отличие от договора — основывается не на двух, а на одной-единственной воле — воле Завещателя. Поэтому неверность человека Богу не может уничтожить верность Бога человеку.
— Можно ли считать изображение Христа на Туринской плащанице иконой?
— Думаю, что нет. Потому что икона — это не фотография и не картина. Икона не столько воспоминание о прошлом, сколько напоминание о грядущей Славе, о преображенном космосе. Икона являет нам Христа и Его святых как уже причастных Царствию Божию.
Поэтому у церковномыслящих людей есть определённое недовольство официальной иконой блаженной Матроны Московской: она там изображена слепой, с закрытыми глазами. В жизни она и в самом деле была слепа, но икона-то являет нам человека в спасённом состоянии, в том Царстве, где всякая слеза стёрта с лица человека.
Я помню, как был смущён, когда в конце 80-х годов Грузинская церковь канонизировала Илью Чавчавадзе — и он был изображён на иконе в очках. Я понимаю, что в жизни он носил очки. Но вижу здесь противоречие двух канонов: с одной стороны, в Царстве Божием ни костыли, ни вставные челюсти, ни очки неуместны. С другой стороны — лик святого на иконе должен быть узнаваем, и если очки входят в часть узнаваемого образа, то как обойтись без них?
Впрочем, противоречие это не ново. Считается ли лысина физическим недостатком? — Да. Будут ли физические недостатки в Царстве будушего века? — Нет…. Но Иоанн Златоуст на иконе представлен с характерной залысиной…
И все же Туринская плащаница ставит еще более сложную проблему. Ведь она являет нам Христа невоскресшего, и в этом богословская невозможность почитания такого изображения. Заметьте, в православной иконографии даже Христос распятый — Победитель смерти. На католических Распятиях тело Христа тяжко провисает, а на православном — Он летит. Поэтому как исторический документ плащаницу можно принимать, хранить и с почтением относиться (тем более, что Туринская плащаница — это наша православная святыня, украденная крестоносцами). Но вот в иконостас — даже домашний — я бы ее не ставил.
— Мы получили несколько звонков с вопросами по одной из Ваших книг. Не впадут ли в атеизм люди, прочитав в Вашей книге «Сатанизм для интеллигенции», что христианство едва ли не единственная религия на земле, которая утверждает неизбежность своего исторического поражения?
— Да, совершенно верно, такая фраза у меня есть, и я не собираюсь от нее отрекаться Потому что это слова Христа «Сын Человеческий, придя, найдет ли веру на земле?» Это и Апокалипсис, где говорится о сатане «И дано было ему вести войну со святыми и победить их".
— Но о победе Христа говорится в Символе веры: «Его же царствию не будет конца». Как можно ратовать за православную веру и не верить во всемирное торжество Евангелия?
— Скорее всего, автор этой записки начитался рериховской литературы. Царство Христово наступит тогда, когда «времени больше не будет». А пока есть время — мы потерпим поражение. Но для меня это не повод отказываться от Христа — мало ли поражений здесь, на земле? Есть вечность, а в вечности Господь — само торжество.
— В своей книге «Сатанизм для интеллигенции» Вы сказали «Все слова Христа вторичны»…
— Почерк один и тот же… Я должен сказать, что автор этих записок дейсвует подло. В каждой своей записке он приводит цитату из моей книги и спрашивает — «почему Вы так сказали?» Но в каждом случае — я-то помню свою книгу! — в книге объясняется, почему я так говорю. Автор же этих записок делает вид, что не читал этих объяснений
Да, все слова Христа вторичны — по отношению к Нему Самому. Ну что дороже для православного христианина — притча Христа или Сам Христос? Скажем, я — первичен по отношению к своим книгам, мои книги — вторичны по отношению ко мне. Вот так и Христос первичен по отношению к своим словам.
— Вы говорите, что Христос научает большему, чем можно научить словами. То есть подчеркиваете значение примера жизни в святости. А есть ли в сегодняшней православной церкви примеры для подражания?
— Примеров становится больше, потому что становится все больше людей в церкви. Да, теперь меньше старцев, которые прошли огонь и воду. Но появляется молодежь, и молодежь удивительная. Вот вчера — говорю молодому человеку из вашей (Якутской) епархии, только что закончившему духовную семинарию: «Андрей, пойдешь ко мне на лекцию?». А он не может, потому что день его заранее расписан едва ли не по минутам: он заранее подарен тем больным, которых он должен навестить…
— И тем не менее церковь в каких только грехах не подозревают. Не знаю, конечно, насколько эти подозрения обоснованы, потому что сужу по прессе…
— Прессе доверять нельзя. Для меня слово «журналист» уже стало ругательным. Как-то на одной пресс-конференции меня попросили пожелать что-нибудь журналистам. И я им сказал: «Не занимайтесь уринотерапией. То есть не потребляйте продукты собственной жизнедеятельности. Если уж ваша «карма» такая, что вам нужно работать в прессе, то хотя бы не читайте ее или не слишком доверяйте ей. Сами себя кормите книгами, а не газетами; традицией, а не однодневками».
— Может ли церковь сказать, что под ее сводами не гнездятся пороки? Сейчас нередко пишут, например, что Московская патриархия стала пристанищем для гомосексуалистов.
— Необоснованные нападки на церковь я бы объяснил стремлением к психологической самозащите. Обыватель ощущает угрозу со стороны церкви — угрозу своему свинскому благополучию. «Если я соглашусь с Евангелием, значит, нужно будет что-то менять в своей жизни!» А ведь не хочется… Поэтому обывателю Чайковский интересен не своим «Щелкунчиком», а своим «диванчиком»[111]. Пушкин интересен не «Капитанской дочкой», а донжуанским списком, Есенин — Айседорой Дункан и пьяными похождениями. В начале века писали о грядущем хаме. Увы, этот хам таки пришел к власти. Хам, сидящий в Кремле, хам, правящий «Останкино», хам издающий газеты.
— То есть Вы вообще не воспринимаете критические статьи о церковной жизни в светской прессе?
— В конце концов даже и несправедливые оценки в прессе — это налог, взимаемый за известность. Православие — самая значительная конфессия в стране, и было бы бессмысленно запрещать обществу интересоваться тем, что происходит в Церкви. Ничего плохого я не вижу и в том, когда церковная дискуссия выливается на страницы светской прессы. Это означает лишь то, что Церковь — не казарма. Раз есть дискуссия — значит, есть чем дышать.
Неприемлем один вид дискуссии — когда она ведется по законам информационных войн.
И, конечно, ужасает мера безграмотности журналистов — даже когда они хотя сказать о Церкви что-то неругательное. Для примера: «В старые времена дьяки были самыми учеными людьми на Руси. Эту традицию возобновил дьякон московского храма святого Иоанна Предтечи, на Пресне Андрей Кураев»[112]. Лестно, конечно, но все же «думный дьяк» XVI–XVII веков и церковный диакон — весьма разные служения….
— Вы не очень жалуете прессу, а между тем сами предпочитаете называть себя не богословом, не профессором и т. д., а церковным журналистом.
— Тут действительно есть некоторое расхождение между официальным титулом и внутренним самоощущением. Ну, какой я в самом деле «профессор богословия»! В дореволюционую Духовную Академию меня и студентом бы не приняли, не то что профессором! Я бы прежде всего на языках завалился… Но уж если есть сегодня богословские высшие учебные заведение — кто-то должен быть в них и профессором. «Какое время на дворе — таков мессия».