Страница 38 из 66
Так и Христос побеждал, не распиная, а распятый, не ударяя, но приняв удары.» (II: 747–748). И более того, — святитель удерживал и поспешное осуждение инакомыслящих. В этом отношении характерно его знаменитое слово «О проклятии» (т. I, кн. 2). Силу христианства он видел в кротости и терпении, не во власти, — и суровым каждый должен быть к самому себе, — не к другим…
Златоуст был, прежде всего, нравственным проповедником. Его толкования Священного Писания всегда связаны с нравственно-практической задачей — назидания своей паствы. В центре внимания этого великого проповедника и основным пунктом его нравственного мировоззрения является учение о любви Божией к людям и о любви как главном начале в отношениях христиан к Богу и к ближним. В то же время он ярко раскрывает долготерпение и милосердие Божие к согрешающим и неустанно призывает к покаянию. Опорой в развитии чувства любви, как основного закона христианской жизни, должна служить молитва, которой человек вступает в непосредственное общение с Богом. Естественным обнаружением любви, как высшей христианской добродетели, является благотворение и милостыня бедным и обездоленным в жизни.
Но было бы неверно слишком подчеркивать и говорить, что Златоуст был учителем нравственности, а не веры. И не только потому, что он нередко, особенно в ранние антиохийские годы, касался прямых догматических тем. Но, прежде всего, потому, что свой нравственный идеал он выводил из догматических предпосылок. Это с особой силой видно в его экзегетических беседах, в частности, в толкованиях на послания ап. Павла. У Златоуста были свои любимые догматические темы, к которым он постоянно возвращался. Во-первых, учение о Церкви, связанное для него неразрывно с учением об искуплении, как Первосвященнической жертве Христа, через Крест взошедшего на небеса. И, во-вторых, учение о Евхаристии, как о таинстве и жертве — (с основанием называют Златоуста «Евхаристическим учителем»). В основу излагаемого им правого христианского учения он полагает истину Откровения, указывая на ограниченность человеческого разума и порицая излишнюю его пытливость, и, по своему обыкновению, разъясняет нравственно-практическое значение догмата. Его учение полностью согласно с истиной православия, и предъявленные ему врагами обвинения в оригенизме и пелагианстве, порождены лишь злобой.
Кажется, чаще всего говорил Златоуст о богатстве и о бедности. Для этого поводы постоянно давала сама жизнь, — жизнь больших и шумных городов… Вокруг себя он видит слишком много неправды, жестокосердия, страдания, горя. И хорошо понимает, насколько это связано с духом стяжания, с социальным неравенством. «Любовь к богатству — неестественная страсть, — говорит Златоуст. — Желание богатства ни естественно, ни необходимо, а излишне» (VIII: 496). Богатство вредно не только потому, что оно вооружает против стяжавших разбойников, помрачает ум, но еще более потому, что делает их своими пленниками, «удаляет от служения Богу» (VIII: 242). Этим не исчерпывается вопрос: «Не довольно презирать богатство, — говорит Златоуст, — а надобно еще напитать нищих и — главное — последовать за Христом» (VII: 645). Пред лицом нищеты и горя всякое богатство неправедно и мертво, как свидетельство о косности сердца, о нелюбви. С этой точки зрения Златоуст не одобряет и великолепия в храмах. «Церковь — не на то, чтобы в ней плавить золото, ковать серебро, — говорил он, — она есть торжественное собрание ангелов. Поэтому мы требуем в дар ваши души — ведь ради душ принимает Бог и прочие дары. Не серебряная была тогда трапеза, и не из золотого сосуда Христос давал питье — Кровь Свою — ученикам. Однако, там все было драгоценно, все возбуждало благоговение, потому что все исполнено было Духа.
Хочешь почтить тело Христово? — Не презирай, когда видишь Христа нагим. И что пользы, если здесь почтишь Его шелковыми покровами, а вне храма оставишь терпеть холод и наготу?… Что пользы, если трапеза Христова полна золотых сосудов, а Сам Христос томится голодом?… Ты делаешь золотую чашу и не даешь чаши студеной воды… Христос, как бесприютный странник, ходит и просит крова, а ты, вместо того, чтобы принять Его, украшаешь пол, стены, верхи столбов, привязываешь к лампадам серебряные цепи, — а на Христа, связанного в темнице, и взглянуть не хочешь? (VII: 522–523. Ср. VII: 804). Но бедность саму по себе Златоуст вовсе не считал добродетелью. Она становится путем добродетели, если избрана добровольно ради Бога, или принята с радостью. Прежде всего, потому, что неимущий свободнее имущего, — у него меньше привязанностей, меньше забот. Ему легче жить, легче подвизаться. Златоуст знал, конечно, что и бедность может оказаться тяжким бременем, — не только внешним, но и внутренним, как источник зависти и злобы, или отчаяния. Поэтому он старался бороться с нищетой. Его внимание занято всегда нравственной стороной дела. Златоуст исходит из мысли, что, в строгом смысле слова, собственности нет и быть не может. Ибо все принадлежит Самому Богу, и только Ему одному, а от Него подается в дар, как бы заимообразно. Все — Божие, собственным может быть у человека только доброе дело.
И при этом Бог подает все в общее владение. Златоуст совсем не требует всеобщей бедности или нищеты. Он обличает роскошь и излишество, только несправедливое неравенство. Он ищет справедливости. Решение вопроса Златоуст видит в любви, — ведь «любовь не ищет своего» (I Кор. 13, 5). Для Златоуста всего важнее единодушие, чувство общей ответственности и заботы. Именно поэтому он считал милостыню необходимым и существенным моментом христианской жизни: если кто не творит милостыни, то, по мысли святителя, останется вне брачного чертога и непременно погибнет. Объясняя эсхатологическую беседу Спасителя, Златоуст замечает, что Господь «придает великое значение человеколюбию и милостыне» (VII: 792), ибо милостыня от любви, а любовь есть средоточие и смысл христианской жизни. (См. Также X: 161; V: 316 и др.).
У Златоуста не было богословской системы. Напрасно было бы искать у него догматических и богословских формул. Перед Златоустом стояли особые задачи: он ревновал не об опровержении неправовых мнений, но прежде всего, о том, чтобы нареченные христиане поняли, что истины веры суть истины жизни, заповеди жизни, которые должны раскрываться в личной жизни. Об этом тогда слишком многие забывали. Златоуст требовал жизни по вере и предполагал, что истины веры его слушателям известны. Он исходил в своем богословском исповедании, прежде всего, из апостола Павла, — и это была проповедь о Христе и спасении. К этому нужно прибавить, что для Златоуста только чистота жизни свидетельствует о чистоте веры. Более того, — только через чистоту жизни впервые достижима чистота веры, а нечистая жизнь обычно рождает неправые учения. Златоуст видел перед собой мятущиеся и спящие человеческие сердца. Он хотел их пробудить к духовной жизни и любви. Поэтому он всегда конкретен и нагляден, учит в примерах, применяется к частным случаям. Всего менее у него условных риторических схем, — в этом он превосходит даже св. Григория Богослова. Он никогда не забывал, что он пастырь душ, а не оратор, и что его задача не в том, чтобы раскрыть или развить до конца ту или другую объективную тему, но в том, чтобы тронуть живое сердце, склонить волю и разум.
Речи его — это своеобразный диалог с молчащим собеседником, о котором проповедник иногда кое-что и сообщает. Но никогда это не монолог без аудитории.
Б. ЗАПАДНЫЕ СВЯТЫЕ ОТЦЫ
Святоотеческое богословие Запада в четвертом столетии стояло на менее высоком уровне, чем на Востоке. Однако изучение западных святых отцов данного периода важно, ибо, во-первых, это было время, когда обе половины христианского мира сохраняли единство, во-вторых, в писаниях этих отцов наблюдаются те черты, которые при дальнейшем развитии составили особенности западных конфессий.
св. Амвросий Медиоланский
Житие
Современный биограф св. Амвросия располагает следующими материалами: творениями Святителя (особенно его письмами) и двумя древними жизнеописаниями — Павлина и неизвестного автора.
Творения св. Амвросия дают в отношении его жития лишь материал спорадического, случайного характера и потому читатель на их основании не может нарисовать полной картины деятельности Святителя. Выгоднее в этом отношении отличается жизнеописание Павлина. Последний предпринял труд по просьбе бл. Августина, пожелавшего лучше знать жизнь своего учителя. Павлин старается кратко изложить то, что он сам знал как секретарь св. Амвросия и что ему сообщили заслуживающие доверия лица: сестра св. Амвросия Марцеллина и свидетели многих чудесных явлений Святителя после кончины. Павлин просит доверия у читателя к своему сообщению, уверяя его в полном беспристрастии своего труда… Автор и время происхождения второго жития остаются неизвестными. Предполагают, что оно появилось на Востоке. В пользу этого говорят: греческий текст подлинника, сообщения в нем, главным образом, событий, происходивших на Востоке, и особенно подробное описание отношений св. Амвросия с императором Феодосием Великим. Данный памятник для характеристики св. Амвросия имеет малое значение, т. к. находится в большой зависимости от Церковной Истории бл. Феодорита (почти буквально перелагает).