Страница 69 из 87
Григорий прибыл в Афины раньше Василия, поджидал его, как земляка, и затем началась их совместная жизнь, о которой он пишет живо, красочно и с благодарностью. В надгробном слове своему другу он описывает и обстановку учения, и школярства студентов, их традиции, их любовь к наиболее известным учителям (Сл. 43, 15–16). В свободное от занятий время друзья гуляют по Афинам, ходят по тем же местам, где некогда и св. Павел. С одними чувствами созерцали они развалины древних памятников и храмов умершего язычества; с несколько иными чувствами бродил там и взирал на те же памятники и другой их сотоварищ, царственный юноша Юлиан, будущий император–отступник.
«Нам известны были две дороги, — говорит св. Григорий. — Одна — к нашим священным храмам и к тамошним учителям; вторая, и неравного достоинства с первою, вела к наставникам наук внешних. Дороги же на праздники и зрелища, в народные стечения и на пиршества предоставляли мы желающим. У других бывают иные прозвания, — или отцовские, или свои, — по роду их собственного звания и занятий. Но у нас одно великое дело и имя: быть и именоваться христианами» (Сл. 43, 21).
Учение в центре Эллады было закончено, когда друзьям было около тридцати лет. Первым уехал Василий, а за ним и сам Григорий, несмотря на все желания афинян удержать его там.
Вероятно в 359 году, св. Григорий совершает обратное путешествие из Афин, избрав на этот раз путь через Константинополь, где к нему присоединяется младший брат его Кесарий. На родине он не сразу находит свое призвание. Точнее говоря, он никогда не мог своего призвания осуществить: вся его жизнь направлялась противу его природным склонностям. Желавший уединения, он ввергался в водоворот борьбы; с настроением к ученым занятиям, он должен был их оставлять для пастырского попечения насильно ему навязанной паствы; будучи поэтом в душе, далеким от практической мудрости, он должен был отдавать свои силы административным делам, вовсе его не привлекавшим.
Сразу по возвращении домой ему удается, правда, на некоторое небольшое время, уединиться вместе с Василием в какой–то пустынной местности, где они, по его же собственным словам, «роскошествовали в злостраданиях». Тут–то они занимались на досуге Оригеном, составляя из его произведений выписки, известные под именем «Филокалии» (ничего не имеющей общего с прославленной потом под этим именем аскетической христоматией). Св. Василий, как известно, оставил это уединение легче, чтобы, пойти по пути широкой церковной деятельности. Во всяком случае, мы не знаем, страдал ли он так, как это приходилось внутренне св. Григорию. Не мало можно найти в произведениях этого последнего записей, свидетельствующих о терзаниях, о недоумении, о нерешительности в том, каким же собственно путем в жизни ему идти.
Он говорит, например, о раздвоенности между собственными стремлениями и требованиями Духа. «Одно предлагает мне бегство, горы, пустыни, безмолвие душевное и телесное, советует удалиться умом в самого себя и отвратиться от чувств, чтобы неоскверненным беседовать с Богом… А Дух требует, чтобы я выступил на среду, принес плод обществу, искал для себя пользы в пользе других, распространял просвещение» (Сл. 12, 4). «Меня не связало супружество, — пишет он в стихах «О самом себе» [159], этот поток жизни, эти узы, тягчайшие из всех, какие налагает на людей вещество». Его не пленяют, признается он, пышные одежды, богатые трапезы, удобные жилища, золото и серебро, удовольствия и музыкальные развлечения. «Для меня приятен кусок хлеба; у меня сладкая приправа — соль; а стол приготовлен без трудов, и питие трезвенное — вода… Одна слава для меня приятна, это отличаться познаниями, какие собрал Восток и Запад, и краса Эллады — Афины». В таком колебании между молитвой в пустыне и учеными занятиями, между Илией Фесвитянином на Кармиле и близкими по крови людьми, св. Григорий вступает на «некий средний путь между отрешившимися и живущими в обществе, заняв у одних собранность ума, а у других старанье быть полезным для общества» [160].
Голос кровного родства и сыновние обязанности превозмогли, по–видимому, и любящий сын не порывает с семьей и родными, естественными привязанностями. Два внешних обстоятельства в эти первые годы жизни на родине нарушили спокойное течение вещей. Первое касалось тогдашних богословских споров. Арианские формулы, принятые на соборе в Аримине в 359 году и в Константинополе в 360 году, быстро распространялись по всему Востоку и отторгали верных от единства с св. Афанасием и с «никейской верою». Григорий Назианзин–отец без долгого размышления и борьбы счел для себя возможным подписаться под ними. Это возбудило монашескую среду в окрестностях Назианза, внесло не мало смущения, и, по–видимому, Григорию–сыну пришлось употребить известные усилия для умиротворения умов.
Приблизительно к тому же 361 году относится и другое событие в личной уже жизни самого св. Григория, лишившее его внутреннего спокойствия и доставившее ему немало скорбей. Это — его посвящение в священный сан, посвящение насильное… Престарелому отцу необходим был, по–видимому, помощник в делах пастырского окормления. Хотя документальных данных нет, можно, однако, предполагать, что известные уговоры, советы, просьбы должны были иметь место. Поскольку сын не давал добровольного согласия на принятие священства, то отец, воспользовавшийся своей двойной властью, — отеческой и епископской, — насильно рукоположил сына во пресвитера. Это должно было иметь место в день праздника Рождества Христова и Богоявления (совершавшихся тогда в одно и то же время) 361 года. Реакция посвященного была неожиданной для окружающих и, прежде всего, для самого посвятившего его отца, искавшего в сыне будущего со–пресвитера. Этот последний, оставив родной кров, удалился в Понт, в пустыню, где и провел до Пасхи 362 года. В этот день он произносит свое первое, знаменитое «Слово о бегстве», начинающееся ставшими теперь общеизвестными словами: «Воскресения день, благоприятное начало: просветимся торжеством, обымем друг друга; рцем и ненавидящим нас: «Братия»… ». Бегство св.
Григория нельзя считать проявлением гордости и непослушания своему епископу–отцу, а страх перед ответственностью за священство, «timor sacerdotalis». «Слово защитительное о бегстве» должно почитаться в пасторологической литературе одним из лучших произведений в защиту пастырства и его призвания, подготовления к нему. Его можно сравнивать только со «Словами о священстве» св. Иоанна Златоуста, хотя по силе и сжатости оно их превосходит. Св. Григорий подчиняется наконец желанию отца и повелению епископа. Он принимает и на деле то священническое служение, которое ему силою было навязано. Он становится помощником стареющему отцу и сопастырствует с ним в течение по крайней мере семи лет без особых внешних потрясений. Но после того, как его друг св. Василий, к тому времени уже епископ кесарийский, претерпел известное насильное вмешательство государственной власти в его епархиальные дела, мирное течение жизни св. Григория было во второй раз нарушено. В разделенной на две провинции Каппадокии произошло новое деление и церковных диоцезов. Для борьбы с Анфимом Тианским ему нужны были новые епископы–суффраганы, и Василий совершает второе насилие: он насильно рукополагает св. Григория во епископы малой общины Сасимы.
Испытание было тяжело само по себе: вместо родного крова и сотрудничества с отцом, к чему он стал привыкать, ему пришлось отправляться в заброшенное «место безводное, не произрастающее ни былинки, лишенное всех удобств, селение скучное и тесное» среди чужестранцев и бродяг. «Вот какому городу, — подлинно это великодушие, — отдал меня тот, кому было мало пятидесяти хорепископов». «Да погибнет в мире закон дружбы, которая так мало уважает друзей» [161]. «Куда бежать? Разве вы, дикие звери, примете меня к себе? У них, думаю, более верности» [162]. Его уговаривает и отец, и сам Василий: «Служителя молит тот, кто и по естеству (отца) и по двоякому закону твой владыка… Он простирает ко мне руки, касается моей бороды, прося, чтобы я не оставался на низшей ступени и, трудясь вместе с ним, облегчал его труды» [163].