Страница 73 из 87
Что же касается книги «О жизни Моисея законодателя» (или «О совершенствовании в добродетели»), то ее значение должно быть признано исключительным в ряду прочих святоотеческих трудов по истолкованию Священного Писания Ветхого Завета.
Изучение Священного Писания может совершаться с самых разнообразных точек зрения.
Могут, наконец, в изучении текста преобладать стремления филологические, при которых священный текст будет подвергаться самому тщательному и ученому анализу со стороны корнесловия, сравнительной филологии, грамматических форм и синтаксических оборотов; при этом внимание экзегета увлечено подсчетом в данном отрывке тех или иных форм, знаков препинания или так называемых απαζ λεγομενα. Филологический анализ, конечно, можно применять везде и ко всякому тексту. Можно любое произведение мировой литературы изучать с точки зрения филологической критики. Не возбраняется, разумеется, филологам заниматься с точки зрения сравнительного языкознания и священным текстом Библии, равно как тому же методу можно отдавать предпочтение и при изучении текстуальной ткани «Илиады» или «Божественной комедии». Но, при ограничении одним этим методом, ученый рискует в изучении поэзии Гомера или Данте не понять ее, как памятника высшей красоты; а применяя этот же метод к тексту Библии, оставить без внимания религиозную, духовную, божественную сторону ее.
Эти общие замечания должны быть несколько углублены в отношении к тексту книг Моисеевых. Книга Бытия, в частности, может увлечь богослова проблемою согласования Моисеевой космогонии с данными современной нам геологии или астрономии, что является задачей бесплодной и, с точки зрения богословия, ненужной. Кроме того, текст Моисеевых книг, особливо после «открытия» Астрюка, привлек к себе и по сию пору не отпускает от себя внимание толкователей так называемыми вариантами «ягвиста» и «элогиста», равно как и «священнического кодекса». При данном взгляде на дело толкования весь текст Моисеевых книг превращается в сложную мозаику разных текстов, составленных неизвестными нам авторами (Ягнист, Элогист), которыми позднейший автор (Моисей?) воспользовался только как более или менее искусный редактор или компилятор. Такая formgeschichtliche Methode должна якобы помочь и снять все затруднения в толковании текста Моисеевых книг. На самом же деле затруднение не отстраняется, а лишь отодвигается в сторону разных неизвестных авторов. Доведенная до крайностей, такая «высокая критика» текста вводит новые загадки, не уничтожая существующих.
Если для того, чтобы быть на уровне такой критики, необходимо развенчать традиционного автора, при признании коего не находится ответа на вопрос, «как» он мог написать тот или те отрывки, то вводимые новые «Quelle» и «Ur–Quelle» никак, в сущности, не отвечают на тот же вопрос «как». В самом деле, если традиционный автор книги (или отрывка) должен быть признан или как богооткровенный автор, т. е. написавший данный текст путем сверхъестественного наития, или же как использовавший бывшие до него источники, то в этом последнем случае снова встает тот же вопрос, как использованный традиционным автором неизвестный нам писатель сам написал данный отрывок, отрывки или же всю книгу. Если повествование о бытии мира (т. е. Шестоднев) не принадлежит целиком или даже отчасти традиционному автору Моисею, а этот последний использовал только неведомых нам «ягвиста» и «элогиста», то откуда же они получили данные для своего космогонического повествования? Надо будет или признать их гениальными людьми, чтобы выдумать такой величественный рассказ о шестодневе, или же опять–таки использовать какой–то или какие–то еще более ранние источники. В последнем случае встанет все та же задача, в первом — надо будет ягвиста (или элогиста) счесть поистине гением или же орудием откровения свыше.
Признавая всю необходимость критического подхода к священному тексту со всеми его изучениями вариантов, филологических подробностей и грамматических форм, без чего исагогика, да и самая экзегетика текста превращается в ненаучную наивность, толкователь текста не должен, однако, ограничивать свое толкование одними этими предположениями об источниках, влияниях и т. под. Священный текст Библии может, как сказано было, быть предметом филологических и грамматических упражнений, но прежде всего, толкователя, а главное — богослова ожидает вопрос о богословском содержании священного текста, о его религиозном значении, о его приложении к духовной жизни.
Эти вводные и предварительные рассуждения необходимы были для того, чтобы лучше понять взгляд св. Григория Нисского на Моисея, на откровение и на самый смысл содержания так называемых «Моисеевых» книг. Буквальный подход к книгам Моисеевым приводит к богословским апориям; критико–филологический — неизбежно ведет к полному или частичному отрицанию боговдохновенности. Религиозное чувство ставит вопрос, как Моисей мог узнать о творении мира и о том, что было до всякого человеческого свидетельства. Объяснение св. еп. Нисского является толкованием, покоящимся на мистическом откровении свыше. Моисей для св. Григория — пример высшего мистического достижения. Посему книга «О жизни Моисея законодателя» не столько является толкованием текста, каким является «Шестоднев», а описанием жизни, предложенным в образах добродетели, руководством к мистической жизни. В Моисее св. Григорий увидел совершенного мистического учителя и зовет подражать ему. Книга не поделена на подробные главы и не содержит в себе хронологических уточнений. Она объясняет с мистической точки зрения некоторые обстоятельства в биографии законодателя, из которых читатель может сделать соответствующие выводы для духовной жизни и найти в ней ценные гносеологические указания. «Вся совокупность жизни Моисея представлена св. Григорием, как образец духовного восхождения», говорит о. J.
Danielou в своем введении к переводу этого произведения [173] .
Автор прямо указывает цель и направление духовной жизни: усовершенствование в добре не имеет конца. «Всякое добро не имеет по природе своей предела, а ограничивается лишь приближением к противоположному. Например: жизнь — к смерти, свет — к тьме. И вообще всякое добро оканчивается всем тем, что представляет собою противоположность добру. Как конец жизни есть начало смерти, так и остановка в течении путем добра сделается началом течения по пути порока» [174]. «У добродетели один предел — беспредельность» [175] . Этот путь к совершенствованию и есть, в сущности, единственный путь к Богу и богопознанию. Моисей, восходящий на гору и входящий во мрак, является образцом правильного боговедения. Он проникает «в неисповедимость божественного тайноводства там, и сам, уже незримый, пребывает вместе с Незримым». Посему и всякий, намеревающийся быть в единении с Богом, должен выйти из всего видимого, напрягая свое разумение к Незримому и Непостижимому, как бы какой вершине горы, и уверовать, что Божество там, куда не восходит понятие» [176] . Это дает основание св. Григорию настаивать на «отрицательном», апофатическом методе в богопознании, т. е. «не уподоблять Божественной природы чему–либо познаваемому рассудком» [177], на чем он, подобно св. Василию, будет настаивать и в своей полемике с Евномием.
Это не отказ от богословствования и не запрет любомудрствовать о Боге, а лишь правильное руководство духовно–познавательных способностей человека на истинном пути к богопознанию. Естественные силы человеческие недостаточны для богословия; не совершенны и внешние науки, т. е. языческая философия. «Внешнее обучение — говорит св. Григорий — действительно бесчадно: оно всегда страждет болезнями рождения, по никогда не рождает ничего живого» [178]. Богопознание совершается на пути таинственных откровений. Богослову открывается искомая истина не на линии рассудочного умствования, а во внутреннем мистическом опыте. Так же и в деле написания священного текста. Автор его не выдумал, до него не додумался и не логическими выводами пришел к тем или иным выражениям; они, эти слова священного текста ему открылись в тишине его сердца, в таинственном мраке безмолвия, в сверхъестественном откровении от Бога. Св. Григория не интересуют в деле написания Моисеевых книг те или иные варианты текста, возможные несогласованности, ни время и место составления этих книг и прочие необходимые в современной исагогике темы. Внимание св. отца привлечено самым фактом, как могло Моисею открыться то, что он нашел нужным запечатлеть на хартии. Открылось это в таинственных теофаниях: пред Неопалимой Купиною, на горе Синайской, у расселины скалы и под.