Страница 84 из 87
И составитель «Духовных бесед» и автор «Лавсаика» запечатлели то же свидетельство духовного опыта: первый, говоря это от себя, второй, влагая эти мысли в уста подвижника Иоанна Ликопольского. Этот последний мог это слышать, как изустное предание пустыни, идущее от Макария, или же Макарий мог в своих беседах преподать слушающим сохранившееся в пустыне назидание.
Автор «Бесед» [294]учит и о другом предмете близко к назиданию подвижника Диокла [295].
Бес. XXVII, 19.
«Лавсаик», 98
«Ум твой, поскольку он сокровище, или всецело обращен к Богу, или нет… Во всяком случае, лукавые духи, Сатана и демоны, одержат ум и окружают душу… Ум наш есть храм Сатаны и храм Святого Духа».
«Ум, отступивший от созерцания Бога, становится демоном или скотом… Ум человека, коль скоро он удаляется от созерцания, по необходимости впадает во власть или демона похоти, или злого духа раздражительности»…
«В каждом деле и в каждой мысли участвует душа; но с Богом бывает только тогда она, когда благочестиво и благоговейно размышляет о Нем».
Один и тот же духовный аскетический климат проникает «Духовные беседы», что и описание подвижников в «Лавсаике». Молитва для составителя «Бесед», как мы видели, должна совершаться не с воплями, а в совершенном безмолвии, в «исихии» [296]. О той же «исихии», как необходимой для молитвы и духовного совершенства атмосфере, говорит неоднократно и «Лавсаик» [297].
Исихия не есть искривление молитвенного подвига и отклонение его от преданий древности; она не есть измышление позднейших поколений византийских монахов, как о том поверхностно судят латинские критики ее. Исихия выросла на благодатной почве египетской и других пустынь; она восходит к IV веку, то есть ко времени первых пустынножителей.
Отношение автора «Бесед» к философии внешней, конечно, сдержанное, как у большинства аскетически настроенных подвижников, без особого пафоса к умозрению и богословствованию. «Мудрецы века сего, Аристотель, Платон и Сократ, будучи мудрыми в ведении, являются, как города большие, но опустошенные врагами, так как нет в них Духа Божия», — говорится в Беседе XLII, 1. Но наряду с этим путь духовного совершенствования или называется им «исправлением высочайшей философии» [298], или же подвижники именуются «философами Божиими» [299]. «Небесной философией» называет духовное делание и «Лавсаик» [300].
Это — для автора «Бесед» — «трезвение помыслов» [301], а для «Лавсаика» — «рассуждение помыслов» [302]или же «различение духов» [303].
Один и тот же путь духовного подвижничества указывается и в «Беседах» преп. Макария и в «Лавсаике» Палладия Еленопольского. Различны лишь методы изложения: «Лавсаик» придерживается житийно–повествовательного освещения египетской пустыннической жизни, тогда как «Беседы» облекают аскетическое учение в форму литературно обработанных поучений. Но в общем своем содержании это все та же монашески–аскетическая литература. Та же борьба с грехом, то же очищение ума и сердца, то же стремление к высшему совершенству. Оно и для одного и для другого памятника представляется в полной отрешенности от всего земного и греховного, в возможном умерщвлении всех душевных волнений, в высшей степени внутреннего мира и покоя. Традиция Климента Александрийского с его «бесстрастием» («апафией») не забыта в разбираемых произведениях.
«Лавсаик» часто говорит именно об этом бесстрастии. Απαθεια встречается у него не раз [304]. Этот же термин встречаем и в «Беседах» [305]. Иногда они заменяют его иными выражениями, как, например, «невозмущенность» (αταραξια) [306] или всего чаще «успокоение» (αναπαυσις) [307].
Большое значение в «Лавсаике» придается созерцанию. «Феориа» стоит рядом с молитвой [308]; безмолвие, исихия ведет к «феории» [309], но «феориа» выше «практики», т. е. деятельного упражнения в добродетели [310]. «Беседы» также знают созерцание, называя его тоже θεορια [311]или же ορασις [312]. Но кроме того, все «Беседы» пронизаны учением об осиянии подвижника небесным светом, о просвещении души благодатию Святого Духа, о светозарности будущего Царствия, созерцания чего может быть удостоен подвижник еще на земле.
Среди добродетелей, необходимых для духовного совершенствования, «Беседы» особенно часто указывают на смирение, на подвиг, на молитву и, как было указано выше, на безмолвие. Много говорится и о любви, которая обозначается или (αγαπη) любовью, «духовною любовью» [313], которую, однако, они отличают от иного облика любви, от «эроса», называемого иногда «небесным» и «божественным» [314]. Слово «эрос» находим и в «Лавсаике» [315].
Можно найти известное сходство между «Беседами» и «Лавсаиком» и в области литургической. В «Беседе» V, 6 жертвоприношение Исаака названо «проскомидией». Само собою разумеется, что этому слову не следует придавать того значения детально разработанного чина приготовления вещества, которое оно приобрело в позднейшей византийской литургии. «Проскомидия» в IV в., конечно, не существовала. Но любопытно, что и «Лавсаик» [316]знает этот термин, называя литургийный хлеб, «хлебом проскомидии». По–видимому, слово это было в употреблении у египетских христиан того времени.
Точно также и в «Беседах» [317]и в Epistola II, (P. G. 34, col. 436 A), paвнo как и в «Лавсаике», усматривается распространенность обычая преклонения колен во время молитвы [318].
Редкий монашеский термин αρχαριος, «novitius», «послушник» встречается в «Беседе» XV, 42; в высшей степени важно, что тот же термин встречается и в «Лавсаике» [319]. Наконец, еще одно совпадение: δαμασμος в смысле «узы» находим в «Беседе» XXIII, 2 и в «Лавсаике» [320].
«Беседы» верны традиции св. Иринея Лионского и св. Афанасия Великого о конечной судьбе и о назначении человека. Характерное для IV в. учение об обожении человека отложило свой отпечаток и на этом памятнике [321]. В конце подвижнического пути христианина ожидает просветленное состояние всего его существа, то есть «причастие божественному естеству» или попросту «обожение». «Обоживается (αποθεουται) человек», — сказано в Беседе XXVI, 2 [322] — едва ли не единственное место, где прямо употреблено это слово. Автор «Бесед» предпочитает терминологию ап. Павла: «усыновление». Это слово встречается неоднократно [323]. Точно также встречаем уверенность в том, что нам уготовано быть «друзьями и наследниками Божиими» [324]. Понятно, что в «Лавсаике» не следует искать доктрины об обожении, так как это не богословско–антропологический трактат. Но характерно, что «человек становится другом Божиим» сказано и в «Лавсаике» [325].
Произведенное сравнение лексики и некоторых общих аскетико–богословских мыслей «Бесед» и «Лавсаика» позволяет сделать вывод, что, кто бы ни был автором первых, он в своих идеях и словах часто и верно следует тому духовному направлению, которое отразилось и в произведении Палладия Еленопольского. Буквальное совпадение некоторых отрывков не может не вызывать заключения о близком сродстве. Если в «Беседах» видеть литературную компиляцию, то компилятор заимствовал ряд указанных подробностей из современного ему памятника, каким является «Лавсаик».
Уместным является теперь произвести сравнение разбираемых « Бесед » с другим им современным литературным памятником, а именно с «Огласительными поучениями» св. Кирилла Иерусалимского.
Первая «Беседа» Макария озаглавлена «Аллегорическое толкование описанного у Иезекииля, пророка видения». Оно сразу же вводит читателя в мистику света, столь характерную для Макария. Редко кто из ранних христианских мистиков достигал такой высоты в этих видениях света. В этом смысле эта мистика может быть сравниваема разве только с учением Паламы о Фаворском свете [326].
Автор этой беседы, подробно описывая и объясняя видение Иезекииля, настаивает на невозможности человеку исчислить множество «очес» херувимов и «увидеть сладу Божию» — телесным зрением, но только «духовным видением» [327]. Любопытно, что то же находим и у св. Кирилла Иерусалимского: «телесными очами» нельзя видеть Бога и понять того, что есть «престол Божий» (т. е. херувимы) [328].
Только что упомянутая «мистика света» автора «Бесед» находит свой параллелизм и в «Огласительных поучениях». Для «Бесед» все духовное зрение подвижника направлено к этому небесному свету, все тяготение души нашей устремлено к стяжанию света, как благодати Святого Духа. Приводить цитаты, значило бы переписать почти полностью текст этих «Бесед». Что касается до св. Кирилла, то он утверждает: «Святой Дух просвещает души праведников» [329]. «Богом световодимо помышление» человека [330]. «Как свет одним сверканием молнии просвещает все, так и Дух Святый просвещает имущих очи (духовные) [331]. «Если ты удостоился благодати, то душа твоя просвещается» [332].