Страница 104 из 111
Однако для Флоренского эпитет «внутренняя», по–видимому, имел столь явственные смысловые оттенки «интимно–личностного», «трепетно–жизненного», «неповторимо исторического», что он не мог не осуществить некоторого возвращения к плотиновской его интерпретации.
<Если же иметь в виду русскую традицию, то, по собственному его свидетельству, Флоренский шел от А.А.Потебни (см. «Антиномию языка»), к которому относился с глубоким почтением. Флоренский свидетельствовал о влиянии на филологов «личности этого профессора в наиблагороднейшем смысле слова, этого воспитателя, вдохновителя и окрылителя всех, сталкивавшихся с ним на жизненном пути, этого родоначальника целой школы, целого ученого выводка, этого подвижника, аскезой научной деятельности угасившего страсти и поднявшегося над субъективизмом обособленной души, этого редкого носителя педагогического эроса, чрез который он мог зачинатъ в душах, этого, наконец, святого от науки, если позволит читатель употребить не совсем привычное словосочетание» (П.Флоренский. Новая книга по русской грамматике. — Богословский вестник, 1909, № 5, с. 2). Не случайно филологический раздел труда «У водоразделов мысли» Флоренский назвал «Мысль и язык» — заглавие это совпадает с названием главного труда Потебни. Флоренский пользуется категорией «внутренней формы» слова, центральной для филологии Потебни, но вкладывает в данное понятие несколько иной смысл. Для Потебни внутренняя форма совпадает с основным этимологическим значением слова (окно — око) и имеет устойчивый, объективный характер.
По Флоренскому же, внутренняя форма, семема слова принципиально изменчива, ибо всякий раз заново творится личностью говорящего. В терминах Ф. де Соссюра, «внутренняя форма» Потебни принадлежит «языку», тогда как «семема» Флоренского — «речи».
423
По–видимому, «голубель» — неологизм С.Есенина. В 1916 году им подготовлен к печати стихотворный сборник «Голубень». Имеется и стихотворение «Голубель», датируемое 18 января 1917 года — днем передачи поэтом рукописи в петроградский «Ежемесячный журнал».
424
Термины «фонема», «морфема» и «семема» употребляются у Флоренского в значениях, отличных от терминологического обихода современной лингвистики (в котором все три слова обозначают неразложимые «атомы» речи в ее звуковом, грамматическом и смысловом аспектах). Для Флоренского, как и для Шпета («Эстетические фрагменты», II, Пг., 1923) или для А.Ф.Лосева («Философия имени», М., 1927), «фонема» — это целостный звуковой облик слова (по дефиниции Лосева — «определенная совокупность <…> членораздельных звуков, произносимых человеческим голосом, определенная объединенность их в цельные и законченные группы». См. «Философия имени», стр. 33); соответственно употребляются и оба других термина.
[Ср. также: Прот. С.Булгаков. Философия имени. Париж. Имка–пресс, 1953, с. 27, 177.]
425
Автор разнимает слово на его составные части, допытываясь от него его подноготной, восстанавливая его стершийся, изначальный смысл (примерно так, как это в более позднюю эпоху делает со словами своего языка М.Хайдеггер). Конечно, «изначальный смысль рекомендуется понимать не чересчур буквально — и для русского и для немецкого мыслителя искомым является отнюдь не временная, не историческая, не генетическая, но смысловая «изначальность» слова: такое начало, которого, если угодно, никогда не было, но которое всегда есть, есть как «первоначало», как principum («принцип»). Этот же тип отношения к слову можно встретить у некоторых поэтов XX в.: и для них «изначальность» есть никоим образом не прошлое, но скорее будущее (исток как цель). Все это необходимо помнить при подходе Флоренского к этимологизированию. Впрочем, русское слово «предмет» чисто исторически есть, как известно, словообрвзовательная калька позднелатинского схоластического термина ob–jectum (objectum oculo — «пред–брошенное оку», т.е. извне предлежащее, «кинутое на потребу» созерцанию, как иное ему). В немецком языке с XVII в. укореняется применяющееся до сих пор соответствие objectum — Gegen–stand (буквально «противостоящее», ср. у Флоренского: «ставится предметно»); однако еще Г.Е.Лессинг пользовался более старой калькой Gegen–vurf, сохраняющей образ «метания».
426
Слова fmor» не существует (оно сконструировано Флоренским с чисто иллюстративными целями, для демонстрации тождества morf» и forma; однако forma, вероятно, само есть продукт метатезы, так что порядок звуков в греч. morf» — первоначальный).
427
А.А.Потебня. Мысль и язык. Глава «Слово как средство апперцепции». См.: А.А.Потебня. Слово и миф. М., «Правда», с. 123 — 124.
428
На полях оригинала помета: 1922. IX. 25.
429
1. С точки зрения современной лингвистики, здесь можно отметить ряд неточностей. Во–первых, церковнослав. брњза не более «первоначально», чем рус. береза, поскольку то и другое непосредственно восходят к корню *berz-. Во–вторых, — з — (соответственно *z) не может быть названо «суффиксом», ибо оно уже в общеславянском языке заведомо входило в состав корня; более того, и в неславянских языках название березы содержит согласный, отвечающий слав. *z, например, санскр. bhurjЌэ, лит. bйrЊas, древневерхненем. birihha и др. (индоевроп. корень *bheraћ-). При этом, однако, наименование этого дерева до сих пор обычно связывают с корнем, имеющим значение «сиять, светиться», — санскр. bhrђjate (индоевроп. *bhreћ), чему родственно также рус. брезжить (общеслав. *breЊg-), хотя высказывалось и предположение о неиндоевропейском генезисе слова «береза». За всю лингвистическую информацию, использованную здесь и ниже, мы обязаны помощи А.А.Зализняка. [О новейшей этимологии слова «береза» см,: Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. Т. 1. М., 19862 фототип., с. 154. Этимологический словарь славянских языков. Вып. 1. М., 1974, с. 201 — 203. Гамкрелидзе Т.В., Иванов Вяч. Вс. Индоевропейский язык и индоевропейцы. Ч. 2. Тбилиси, 1984, с.
619 — 621 (здесь приводятся, наряду с другими, следующие сведения: «'Белизна', 'блестящий цвет' коры березы послужили, по–видимому, основанием в древних представлениях для употребления 'березы' в качестве символа ритуальной 'чистоты' и 'невинности'. В частности, в фольклоре балтийских народов сохранились устойчивые словоупотребления, при которых слово 'береза' выступает в значении 'чистоты', 'невинности', ср., например, латыш. brьte vлl b‰rza gal(вар. b‰rzgal) 'жених еще (у) вершины березы' (о юных, невинных девушках и юношах)», с. 620). Андреев Н.Д. Раннеиндоевропейский праязык. Л., 1986, с. 136 — 137.] Следует, впрочем, уже сейчас уяснить себе, как относился сам П.А.Флоренский к своим этимологическим раздумьям, чрезвычайно характерным уже для его раннего творчества («Столп и утверждение истины». Наст. изд., т. 1. Примеч. 773, с. 785 — 786). Ср. экскурсы о словесном выражении понятий «истина», «вера», «память», «сердце» и о синонимическом ряде ™r©n — Jle‹n — stљrgein — ўgap©n (там же, с. 15 — 22, 669, 203, 269 — 271, 396 — 407). Он требует для себя той же меры свободы, каковой располагал в свое время автор «Кратила», а за ним — поэты всех времен и народов. В другом месте он апеллирует к примеру немецкой романтики: «Много думал над корнесловием makЈrioj, mЈkar Шеллинг, и его тонкие соображения я вкратце приведу сейчас.
Правда, современная лингвистика не согласна с Шеллингом <…>, но если бы даже его мысли и в самом деле были «не научны», в жизни они много дают для понимания слова mЈkar (там же, с. 185). Еще в одном месте он играет со звуковой оболочкой слова, как поэт: «Основываясь на этимологии, правда, маловероятной, можно сказать, что брат — братель бремени жизненного» (там же, с. 411). Сама собой вспоминается строка из одного русскоязычного стихотворения Рильке:
Пришел к Нему и брал Его, как брата.
Так: этимология «маловероятна», и все же «можно сказать», для этого достаточно, чтобы имеющее быть сказанным провоцировало акт интуитивного усмотрения. Настоящее содержание мысли Флоренского, по его собственному слову, «показуется, но не доказуется» (там же, с. 8). Этимология здесь — только «символ», почти метафора, почти декорация при акте «показания» усмотренного. Разумеется, это художническое, игровое отношение к «аргументам» (которые, согласно вышесказанному, как раз не суть аргументы) ставит эту глубокомысленную и плодотворную философию языка в весьма косвенные отношения к языкознанию. Но подчеркнем: «косвенные отношения» отнюдь не значит «никакие отношения». От «духовности» нашей «духовной культуры» очень мало осталось бы, если бы из нее была изъята вся система косвенных, необязательных и постольку свободных отношений между размежеванными «доменами». Свобода эта таит в себе опасность недолжного переступания границ, что само по себе не может быть против нее аргументом (как пресловутые недоразумения с шеллинговской натурфилософией и гегелевской философией истории отлично объясняют, но отнюдь не оправдывают принципиальную нетерпимость к такому типу работы ума, который попросту требует не слишком буквального понимания и при таком условии служит бесценным стимулятором и для «собственно науки»).