Страница 5 из 11
По сравнению с Московским РФО "новоселовский" кружок не был столь многочисленным. Обычно его заседания проходили на квартире Михаила Александровича, который жил с матерью напротив Храма Христа Спасителя в доме Ковригина. Обстановку квартиры хорошо передает С. И. Фудель: "У него была там зала с большими портретами Хомякова, Достоевского и Вл. Соловьева, с длинным столом для занятий его религиозно-философского кружка, его кабинет с образом св. Иоанна Лествичника и третья маленькая комната-столовая, где мы и сидели за чаем" [30]. На той же квартире занимался и небольшой студенческий кружок, возникший как филиальное отделение "Кружка ищущих христианского просвещения" и посвятивший себя изучению текста книг Св. Писания Нового Завета [31]. Время от времени устраивались и публичные рефераты, которые читались в особняке члена кружка доктора Корнилова на Нижней Кисловке и на которые собиралось до ста человек.
Главное, что отличало "Кружок ищущих христианского просвещения" – его строго церковное направление: он принципиально ставил себя внутрь церковной ограды, пользовался покровительством ректора МДА еп. Феодора (Поздеевского) и духовно окормлялся старцами Зосимовой пустыни. На его заседаниях царила подлинно православная атмосфера. Здесь не ставилась задача выработки "нового религиозного сознания", не ставились целью агитация и распространение своих взглядов. Руководящей для деятелей кружка была мысль, что внешними мерами – реформами, новыми уставами и т. п. – ничего не достичь, если не будет внутреннего изменения человека. А достичь такого внутреннего изменения можно было лишь в ходе совместного соборного продумывания основ православной веры, изучения Писания и Предания. "Кружок" был реализацией проекта духовного сплочения небольшой группы друзей на основе не ученой религиозно-философской деятельности, но интимного духовного общения. Это был проект создания некоей точки кристаллизации, размер коей не имел особого значения. Собственно говоря, не с государственной, но со строго церковной точки зрения размер общины не имеет значения: "где двое или трое собраны во имя мое, там Я посреди них" (Мф. 18, 20) (вопросу о пределах Церкви на земле Новоселов позднее посвятил последнее (20-е) из своих "Писем к друзьям").
Люди, собиравшиеся на новоселовских "четвергах", стремились реализовать хомяковскую идею соборного богопознания. Цель эта постоянно и сознательно "держалась в уме" – какой бы вопрос ни возникал перед членами кружка. В качестве примера можно привести письмо Новоселова Самарину от 20 июня 1911 года; говоря о появившемся в газетах послании архиепископа Антония (ответ баптистам) и о необходимости отклика на него, Новоселов писал: "Вот что было бы хорошо: Вы ведь начали писать мне нечто о сем послании, – продолжите начатое и пришлите, не стесняясь формой изложения, необработанностью и недоговорками. Я прочитал бы написанное Вами и присоединил бы свои соображения, если бы они понадобились; легко мог бы привлечь к этой работе и кое-кого из здешних приятелей, как например о. Павла Флоренского. Затем сии писания препроводили бы Владимиру Александровичу, который отозвался бы вместе с Сергеем Николаевичем. Таким образом, мог бы получиться коллективный (а может быть и "соборный") документ, которым можно было бы воспользоваться в интересах выяснения вопросов, затронутых Антонием. Если Вы знаете, где Павел Борисович, то привлеките и его к этому делу". (Понятие "соборности", которая отнюдь не есть "коллективность", Новоселов подробно разбирает позднее в своих "Письмах к друзьям" – письма 11–15 и особенно 17).
По свидетельству о. Павла Флоренского: "Конечно, московская "церковная дружба" есть лучшее, что есть у нас, и в дружбе это полная coincidentia oppositorum [32]. Все свободны, и все связаны; все по-своему, и все – "как другие"... Весь смысл московского движения в том, что для нас смысл жизни вовсе не в литературном запечатлении своих воззрений, а в непосредственности личных связей... В сущности фамилии "Новоселов", "Флоренский", "Булгаков" и т. д., на этих трудах надписываемые, означают не собственника, а скорее стиль, сорт, вкус работы. "Новоселов" – это значит работа исполняется в стиле Новоселова, т. е. в стиле "строгого Православия", немного монастырского уклада; "Булгаков" – значит в профессорском стиле, более для внешних, апологетического значения и т. д." [33].
О той не вполне ординарной роли, которую Новоселов играл в "Кружке", хорошо написал В. В. Розанов: "Суть связи этого кружка – личная и нравственная; высшее его качество – не выявляться, не спорить; печататься как можно меньше. Но взамен этого – чаще видеться, общаться; жить некоторою общею жизнью, или – почти общею. Без всяких условий и уговоров они называют почти старейшего между ними, Мих. Ал. Новоселова, "авва Михаил". И хотя некоторые из них неизмеримо превосходят почтенного и милого М. А. Новоселова ученостью и вообще "умными качествами", но, тем не менее, чтут его, "яко отца", за ясный, добрый характер, за чистоту души и намерений и не только выслушивают его, но и почти слушаются его" [34]. О том же свидетельствуют воспоминания дожившего до наших дней члена кружка К. С. Родионова: "Это было чисто православное общество, а М. А. Новоселов был идейным руководителем Православия в Москве" [35].
Ярче всего о церковном характере "Кружка" говорит отношение его участников к молитве. Важные мысли по этому вопросу высказаны Новоселовым в его письме к Самарину от 11 августа 1907 года:
"Что касается "Задач и характера устраиваемых "Кружком" бесед", то я с одним Вашим суждением не совсем согласен. Вы говорите: "ведь общение в молитве во всяком случае есть лишь общение в области чувства", и в конце: "мы все друг друга будем учить и друг у друга учиться, чтобы все более сближаться духовно и достигнуть возможно полного внутреннего единения". Я думаю, что молитвенное общение не есть единение только в области чувства: оно есть единение в духе, т. е. во всецелости нравственного существа. По моему мнению, все духовные силы наши приходят в действие в молитве, и общение, создаваемое на почве общей молитвы, простирается на область не только чувства, но и ума, и воли.
Единомыслие же захватывает не так глубоко, и может ограничиваться только интеллектуальной сферой, не существенной (хотя и имеющей свою цену) в христианстве.
Поэтому, всецело присоединяясь к намеченной Вами задаче – совместно работать над выяснением христианского веросознания в целях "внутреннего единения", я хотел бы подчеркнуть существенное значение молитвы (и благоговейного чтения Писания и творений подвижнических), как средства, ведущего к этой цели.
Я не думаю, что эти мои замечания противоречат Вашим взглядам на задачи нашего Кружка. Не служат ли они скорее дополнением к тому, что выдвинуто на первый план в Вашем рассуждении? При свидании мы, конечно, без труда придем к соглашению".
Еще раз эта тема затрагивается Новоселовым в письме Самарину от 3 августа 1909 года: "Сердечнейшее Вам спасибо за молитвы обо мне. Мы как-то обычно мало придаем значения этой сфере общения и взаимослужения, а между тем что важнее этого, если оно совершается не формально, а по сердечному влечению. Со времени возникновения нашего "кружка" я поминаю членов его, лучше сказать, собратьев своих, в ежедневной молитве. Кроме того, временами о каждом из них молюсь особо, испрашивая ему у Господа той милости, которая по моему рассуждению нужна ему преимущественно. И представьте, дорогой мой, я о Вас молился иногда именно в смысле избавления Вас от скованности чем-то. Чем – я точно сам не отдавал себе отчета, а терялся в догадках. Помоги Вам Господь воспрянуть ко времени "подвига" и телесно, и духовно! Будем продолжать молитву друг о друге".
Столь же глубокая дружба связывает Новоселова и с выдающимся религиозным философом отцом Павлом Флоренским. В архиве последнего хранится около сотни писем Новоселова к нему (в настоящее время они готовятся к публикации). Отношения Михаила Александровича к Флоренскому ярко передает его письмо к Самарину от 18 июня 1912 года – частью шутливое, а частью – очень важное для характеристики облика как отца Павла, так и самого автора письма:
"Кстати сказать, я передал о. Павлу о его явлении Вам во сне, добавив, что Вы редко видите сны, а, увидев, забываете. И советовал ему углубиться философски и мистически в сие необычное явление. О результатах углубления, если таковые будут, сообщу Вам.