Страница 65 из 97
— Осанна сыну Давида! Слава! Хвала Тебе Царь, Который пришел во имя Всевышнего. Осанна! Осанна!
Ученики подошли к Учителю и окружили Его плотным кольцом. Пробравшись ближе, я услышал и то, что Он говорил им. Обрывки слов, донесшихся до моих ушей, удивили и напугали меня. Он говорил:
— И охватил Меня страх… Или Я должен сказать Отцу: «Избавь Меня». Но не для того Я пришел…
Он еще что — то добавил, но я уже не слышал этого: вдруг раздался такой грохот, словно рядом ударила молния. Я вскинул голову, но туч не обнаружил: по ясному светло — голубому небу плыло несколько белых облачков. Пока я недоумевал, откуда надвигается буря, из толпы раздался крик:
— С Ним говорил ангел! С Ним говорил ангел! Он — настоящий Сын Давида! Аллилуйя!
Он не стал протестовать, а только спросил, обращаясь к Своим ученикам:
— Вы слышали? Это был голос специально для вас. — И Он торжественно продолжил: — Начался суд над миром. Теперь только нужно, чтобы Меня вознесли на кресте, и тогда всех привлеку к Себе.
— Не говори так! — закричал Симон, — не говори так! — кричали остальные ученики. — Не порти нашей радости! Мессия не умирает! Не может умереть! Мессия живет вечно! Не говори так!
— Не говори так! — закричал и я. — Мессия не умирает…
Но я чувствовал, что все мое воодушевление и вся моя радость испарились, словно погребенные под лавиной страха; так вражеские солдаты засыпают лавиной камней колодцы в покоренной стране. Я все же не понимаю: зачем Он пришел и увлек за собой такие толпы? Для того лишь, чтобы потом тайком ускользнуть в Вифанию? Он сказал правду: весь мир узнал о Его силе. Но Он зажег этот светильник только для того, чтобы тут же погасить его. Люди, подобные Иоилю, наверняка, уже оправились от своего страха и теперь ненавидят Его еще больше за пережитые ими минуты слабости. А саддукеи? У них разгон торговцев должен был вызвать адский гнев. Воображаю себе Кайафу! До сих пор они делали вид, что выступают против Учителя только по нашей просьбе, но уж теперь — то и они не уступят фарисеям в стремлении убить Его!
Зачем Ему понадобился подобный триумф, если Он все равно не привел к победе?
И, наконец, вот что произошло сегодня. Учитель пришел утром в город и несколько часов провел в притворе. Я заметил, что среди окружавшей Его толпы, было много молодых фарисеев, видимо, посланных Великим Советом следить за Ним. О чем Учитель, разумеется, прекрасно знал, но тем не менее, словно пренебрегая опасностью, продолжал резко нападать на нашу общину. Услышав, что люди, обращаясь к Нему, называют Его Сыном Давида, Он спросил стоявших рядом фарисеев:
— Чьим же, по — вашему, сыном будет Мессия?
Несколько голосов ответило, помешкав:
— Давида. Так свидетельствуют пророки…
Но Ему как будто мало было этого ответа, и Он снова спросил:
— А что означают слова псалма: «Сказал Господь Господу Моему: сиди одесную Мене доколе положу врагов Твоих к подножию ног Твоих»? Значит, Давид называет Господом своего собственного сына? Как это может быть? Как вы это объясните?
Фарисеи хмуро переглянулись и отошли, опустив головы и ничего не ответив. Он следил за ними взглядом, полным любви и грусти, а потом сказал:
— Слепцы и глупцы! — даже теперь в Его голосе не слышалось ненависти. — Слепцы и глупцы!.. — повторил Он, качая головой, и с горечью продолжил:
— Сколько раз Я посылал вам Моих пророков, но вы убивали их и забивали камнями! Скоро переполнится мера ваших злодеяний. О, город! — воскликнул он, но без гнева, а скорее с горестным отчаянием. — Город, убивающий пророков и тех, кто были посланы тебе! — Учитель простер вверх руки и обратил взгляд на лежащие внизу мазанки Офела, на дворцы, разбросанные по склону Сиона. — О, город! — восклицал Он голосом, каким мать плачет по погибшему сыну. — Столько раз Я хотел собрать твоих детей, как наседка собирает цыплят под свое крыло, но они не захотели. О, город! Тебя ждет гибель! Ты опустеешь и будешь подобен дому, в котором гуляет ветер. А Меня не узнают, пока им не скажут: «Благословен грядущий во имя Всевышнего…»
По Его щекам катились крупные слезы. Люди вокруг молчали. Они были потрясены Его взрывом и словами, значения которых они не понимали. А Учитель с каждым днем выглядит все более печальным. Лицо у Него похудело и побледнело, словно этой весной солнце не пожелало тронуть его загаром. Он кивнул ученикам, чтобы они следовали за Ним, и двинулся в сторону Золотых ворот. Я отправился следом. Близился вечер, и зубчатая тень стены, как плащом, накрыла ущелье до самой гробницы Авессалома. Зато пологий склон Масличной горы все еще горел розоватым блеском. В неподвижном воздухе было тихо. Миновав ворота, мы начали спускаться в глубь ущелья. Учитель шел впереди, сгорбленный и молчаливый, как будто Он продолжал оплакивать город, которому предсказал гибель. Ученики, тесно сбившись, плелись за Ним следом, напоминая стаю испуганных птиц. Они тихонько переговаривались. Их недавняя самоуверенность бесследно исчезла. Шествие замыкали я и Иуда. Ученик из Кариота вновь превратился в невзрачного, кипящего плохо скрываемой яростью человечка. Когда мы взошли на мост, под которым шумел еще не обмелевший поток, Иуда произнес тихой скороговоркой:
— Вот видишь, равви, видишь? Он опять отступился. Он не хочет. Стоило только Ему захотеть, как все пошли за Ним. Значит, Он может. Но не хочет. Почему Он не хочет?
— Не знаю, — пробормотал я.
— Почему Он тогда не захватил власть? — спрашивал Иуда лихорадочным шепотом. — Он мог это сделать, мог… Но Он предал… Он предал наше дело…
— Какое дело? — спросил я, не особенно вникая в то, о чем я, собственно, спрашиваю.
Иуда поднял на меня покрасневшие глаза. На нем тоже сказались эти последние дни: он отощал, подурнел, почернел, и как будто даже стал меньше ростом и еще уродливее. Теперь он почему — то напоминал мне большого паука, в лапы которого давно не попадалась муха.
— Какое дело… — начал было он и прервался. Во взгляде, которым он одарил меня исподлобья, читалась ненависть. — Тебе, равви, никогда этого не понять, — уклончиво пробормотал он.
Иуда замолчал, и я тоже не поддержал разговора. Да и о чем мне было с ним говорить? Каждый из нас искал в Учителе что — то свое, но Он не ответил ни на одно из возложенных на Него ожиданий. И не потому, что Он оказался кем — то незначительным, скорее наоборот: Он оказался слишком не по росту людям с их всего лишь человеческими чаяниями. Когда еще к Нему сотнями стекались больные, ища исцеления, Он смотрел на них так, как будто с удивлением спрашивал: «И это все, чего вы хотите? То, что Я принес вам, неизмеримо более ценно…» Но в таком случае, что же, собственно, Он принес? Разве солнце стало светить иначе, с тех пор как Он ходит по земле и рассказывает о Своем Царстве?
Тем временем мы вынырнули из тени и начали подниматься по залитому солнцем склону. Наши тени вытягивались перед нами, преломляясь на ступеньках, выбитых в бурой глинистой почве. Серые оливковые деревья, низкие и приземистые, искрились на солнце. Учитель шел по — прежнему медленно, тяжело волоча ноги, словно был в совершенном изнеможении. Я заметил, что время от времени Он поднимал руку, чтобы вытереть пот со лба. Быть может, не пот, а слезы?
Вдруг Он остановился и указал рукой на небольшую лужайку, тянувшуюся вдоль низкой стены из плоских камней. Учитель сел первым, вокруг Него расположились и мы. Долго молчали. Под нами лежал город, тесный, скученный, пятнистый, как тигровая шкура от того, что солнце просвечивало сквозь колоннаду под Тиропеоном. Отсюда было хорошо видно, как по двору Храма снуют люди. Солнце опускалось все ниже, и его лучи плоско скользили по крышам. Пилоны Храма, еще удлиненные своей собственной тенью, четко вырисовывались на фоне пламенеющего неба подобно колоссальной ступенчатой пирамиде, повернутой к нам лицом, от чего сам Храм казался еще более великолепным и огромным. Прямо перед нами находились погруженные в глубокую тень двойные Красные ворота. Они вели прямиком на двор женщин, напоминающий глубокий колодец, внутри которого, подобно камню сквозь толщу воды, поблескивали золотые врата, ведущие прямо к жертвенному алтарю. Это удивительное строение, возвышающееся над обширной площадью, приковывало взгляд. Никогда не устаешь смотреть на него. Это гордость и любовь нашего народа. Солнце просвечивало сзади сквозь высокие колонны и, отражаясь от золоченой крыши, окрашивало пурпуром столб дыма, поднимавшегося от жертвенного алтаря. Храм был окружен ореолом из золота, пурпура и лазури и словно парил в воздухе, подобно небесному видению.