Страница 70 из 97
Мы бесшумно двинулись в сторону Офела. Вдруг перед нами выросла какая — то фигура. Это была Мириам. До этого Она сидела под кривым фиговым деревом и, видно, ждала, когда мы выйдем. Теперь Она быстро шла навстречу Учителю. Мы остановились. Они стояли рядом под пятнистым лунным светом, просеянным сквозь голые ветви дерева. «Сын, — услышал я Ее голос, — умоляю Тебя, не ходи… прошу Тебя…» Она сказала еще что — то, но Ее шепота уже было не разобрать. Потом Он тоже что — то сказал, очень тихо, только для Нее. Вдруг Она вскрикнула, отпрянула назад и закрыла лицо руками. Тогда Он склонился над Ней и стал гладить по щекам, будто это Он был матерью, которая хочет стереть боль и слезы с лица своего ребенка. Он больше ничего не говорил. Так продолжалось с минуту. Потом Он отстранил Ее. Она еще сопротивлялась, Ее руки еще цеплялись за Его симлу, но Он, не оборачиваясь, уже спускался вниз к воротам Источника. Она быстро крикнула Ему вслед: «Я буду с Тобой!..» Никто из нас не понял, что это могло означать. Мы прошли мимо Нее, а Она так и осталась неподвижно стоять под фиговым деревом, вытянув вперед руки. Мы стали спускаться вниз, к темному пруду. По левую сторону лежал Офел; тесно поставленные дома в темноте были похожи на заросли кустарника, над ними из — за притвора светился Храм, казавшийся нерушимым воплощением мощи и красоты.
А помнишь, равви, как Он сказал, что от него не останется камня на камне? Ну скажи сам, разве это возможно? Я думаю, что нет. Ему ведь тоже казалось, что Он победит всех этих Храмовых священников, да только они Его победили! Кто же сможет разрушить такие стены, да еще на такой горе!
Иаков шмыгнул носом и продолжал после минутной паузы:
— С правой стороны, там, где стена резко поворачивает рядом с крепостью у Навозных ворот, все пространство было забито палатками богомольцев, которые пришли в город на Праздники. Мы прошли ворота и стали дальше спускаться вниз. Кедрон ночью шумит, как море во время бури. Не успели мы выйти из города, как Учитель снова начал учить. Остановившись около виноградной лозы, Он указал на нее и сказал: «Мы, как этот куст: Я — ствол, а вы — ветви…» И снова повторил, чтобы мы любили друг друга…. «Любите друг друга, всегда любите, особенно в тяжелый час испытаний…» Мы не понимали, о чем Он, и подталкивали друг друга локтями… Он все это видел. «Вы все поймете, — произнес Он, когда Я пришлю вам Утешителя… Он вас всему научит… Нужно Мне уйти, иначе Утешитель не придет. А Я пойду к Отцу…» Тогда нам с Иоанном показалось, что мы Его поняли. Однажды Он был с нами и с Симоном на горе… Мы никому не рассказывали об этом, потому что Он велел нам молчать. Там… Не знаю, могу ли я теперь сказать тебе, равви… Но мы решили, что Он собирается пойти к Своему Отцу так же, как тогда, на той горе. И снова случится чудо, только теперь его увидят все. Весь мир! И мы сказали, что теперь мы верим во все, что Он говорит. А Он, вместо того, чтобы обрадоваться, так грустно посмотрел на нас; как тогда, когда мы ссорились, кто будет первым в Царстве. «Теперь верите?…» — Он закусил губу.
«Наступит час, когда вы разбежитесь и оставите Меня одного, — сказал Он. — Но Я не один…» Потом Он встал и, раскинув руки, начал молиться.
… Месяц всходил все выше, проливая свой свет в самую глубину ущелья. Мы очень устали, так как в последние дни спали мало. В головах у нас шумело от всего услышанного. С трудом передвигая ноги, мы тащились по мосту. Он решил переночевать в саду, на Масличной горе. Наконец, кое — как расположившись под первыми попавшимися деревьями, мы принялись стаскивать с себя симлы и расстилать их на земле. Но Учитель даже не присел. Он стоял в темноте, как белая языческая статуя. «Вы спите, — сказал Он, — а Я немного отойду». Никто из нас этому не удивился: Он часто молился ночью, пока мы спали, уставши за день. Но тут Он позвал меня, Иоанна и Симона: «Пойдемте со Мной».
… Мы отправились под выступавшую скалу. Здесь Он остановился и сказал: «Бодрствуйте и молитесь. Я тоже буду молиться. Мне грустно, как в смертный час…» Он произнес это таким голосом, что мы все трое одновременно подняли на Него глаза. Он никогда еще так с нами не говорил. Со дня пира у Лазаря Он все время был грустный, но это не мешало Ему наставлять и учить нас, как раньше. Еще за минуту до этого Он выглядел спокойным, но сейчас это спокойствие лопнуло, как мыльный пузырь. Мне показалось, что Он охвачен страхом и отчаянием. «Молитесь и бодрствуйте, — повторил Он несколько раз. — Дух бодр, но тело немощно!» И Он медленно, будто под Ним подгибались ноги, отошел от нас; но недалеко — добросить камнем. При свете месяца мы видели, как Он упал на колени, припав лицом к земле. Симон сказал: «Давайте молиться, раз Равви хочет этого». Мы не стали опускаться на колени, так как очень устали, а просто, сидя, повторяли слова псалма. Иоанн сразу заснул… Он совсем еще мальчик, и не умеет не спать; он не раз засыпал у нас в лодке… Впрочем, у меня тоже закрывались глаза и молитва застывала на губах. Я очнулся от храпа Симона. Я не знаю, спал я сам все это время или нет. Я только подумал, что больше уже, наверное, не нужно бодрствовать. Опершись головой о ствол дерева, я в ту же минуту заснул, словно провалился в пустоту.
… Меня разбудил голос Учителя. Я стремительно вскочил. Он стоял над нами и говорил стонущим голосом, похожим на голос нищего у ворот Ефраима: «Почему вы спите? Не могли пободрствовать этот час?» Под густыми ветвями было темно, хотя свет месяца стал ярче и инеем лежал на верхушках деревьев. Голос Учителя плакал во мраке. В какой — то момент Он отошел в пятно лунного света, и я увидел Его лицо. Боже Мой! Оно выглядело страшно! Ты, может, когда — нибудь видел, равви, лица тех, кого побивают камнями? Вот у Него было точно такое же лицо: белое, искаженное болью, натянутое, как тетива. Нет, я не то говорю: не как лицо побиваемого камнями, а как лицо удавленника, который медленно — медленно задыхается и до последнего борется за каждый глоток воздуха. Несмотря на холодную ночь, Его лоб был мокрым от пота, струившегося по лицу темными змейками, будто то был не пот, а кровь… Дыхание походило на хрип. Мы просто онемели. Я никак не мог взять в толк, что с Ним могло случиться, а если бы я понял, то тотчас вскочил бы на ноги и убежал, как от кошмарного сна. Но мои ноги словно приросли к земле. Учитель стоял над нами, хрипя и с трудом выдавливая слова, падающие как редкие искры. Он говорил тихо, но мне казалось, что Он кричит… И знаешь, к а к кричит? Как нищий калека, который не в состоянии протиснуться сквозь толпу. Мы столько раз слышали подобные крики: страдальческие, жалобные, птичьи.
Теперь Его голос точь — в–точь походил на них. «Почему вы спите, — все повторял Он. — Почему спите? Ведь Я просил вас… Не спите. Вы нужны Мне. Молитесь. Бодрствуйте. Молитесь… Только первое искушение приходит в одиночку. Десятое приходит после девятого… а последнее — вместе со всеми остальными…»
… Он поднял руку и провел ею по лицу, потом, пошатываясь, направился к тому месту, где Он перед этим молился. С минуту Он маячил едва заметной тенью в объятиях мрака, потом сверкнул в лунном свете, как меч в лучах солнца. Он медленно опускался на колени. В тишине, снова и снова воспроизводящей шум потока, слышался Его стон. Он болезненно повторял какие — то слова. Все время одни и те же — будто пел. Не знаю, что Он говорил, но это точно было одно и то же. Он говорил то быстро и лихорадочно, то, наоборот, медленно и задумчиво. Что это были за слова? Меня охватывал все больший ужас. Он велел нам молиться, но псалмы застывали у меня на губах. Я пытался их выговорить, но не мог. Симон буркнул, что раз Учитель нуждается в нас, то больше спать нельзя. Но не успел он это договорить… Видишь ли, равви, сон казался мне единственным укрытием от страха… Когда я услышал, как Симон храпит, я почувствовал зависть. Он уже не боялся, а я все еще продолжал бояться!..
Думаешь, Юстус, я не понимаю его? Все ниже поникая головой, как поникает трава, которую лижет огонь, я чувствовал, что и во мне растет неодолимая жажда сна, дарующего забытье! Это наше спасение, если таким образом мы можем укрыться от жизни. Только мой сон никогда не бывает для меня прибежищем. Порой он мучительней яви. После смерти Руфи мне часто снилось, что она возвращается к жизни, чтобы снова умереть… Счастлив тот, кто, закрывая глаза, способен забыть обо всем!
Я понял, почему Иаков смущенно умолк.
— Значит, вы снова заснули? — спросил я.
Он застонал, будто его ударили по незатянувшейся ране.