Страница 133 из 252
Но предки менее влекли,
Чем духи неба и земли.
Оро внимал, всегда готов,
В своей душе их тайный зов.
Была ль то явь, или во сне?
Бежал холодный ток в спине,
Струился вихрем тонкий хлад.
Ответ давался наугад.
Страданье ль больше, иль в<сторг
Захлестывал надмирный вал
В экстазе детский лоб пылал
И тайной мира упоен,
Оро звучал ей в униссон,
Пронизан звуком. Так струш
Поет, смычком возбуждена.
И мир в торжественный хорш
Все голоса свои сливал.
XXII.
Но не всегда восторга звук
Рвал грудь Оро. Ночной испт
Был не слабее. Налетал
На душу страха грозный вал
И ужасов полночных рой.
Теснились призраки порой:
Олень проклятый — эркачар,—
Коварный, полный жгучих чф
Чулугди* об одной ноге * чулугди—леший
И злая птица гошэго.
Потом минувшие дела
Припоминались; мысль влекла
К былому, за шестнадцать лет,
Когда старик изрек обет:
«Родиться если сын—духам
Его в служение отдам».
Клубами ширился туман,
Куда вступил тогда шаман.
И к рубежу проник миров,
Где трещина—бездонный ров,
Іде духи-стражи,—дарышал,—
Как кость белы, тверды как сталь,—
Несокрушимою рукой
Содержат души за рекой.
Там нгектар сонный, мертвых дол,
Томил Оро в плену и гнел.
О, как вещественность сладка,
Как страшна призраков рука!
XXIII.
Іость полюбил. И стал вникать,
Чем развивала сына мать,
Как незатейливый вопрос
В уме ребенка пышно рос.
Без рук, без ног стучится в дверь?
Не знаешь? — Ветер то, один.
Самодержавный господин,
Он рыщет всюду. Но без ног
Ни троп не знает, ни дорог.»
Оро: «Да, но отцовская стрела,
Летит, не требуя крыла...
Ужель ее быстрее нет?
А знаешь, ноно, верно свет
Быстрее ветров и стрелы
Вонзит конец своей иглы.
А Время? Ведь оно вперед
Разящих солнцестрел идет.
Но вот, быстрейший зверь опять:
Всех быстрых может перегнать
Мысль, безудержная, и вид
Того, что Время лишь сулит,
Покажет четче нам, ясней,
Чем видим в полдень ярких дней.
Бывает, словно дикий гусь,
Вперед я Времени помчусь
И мыслию живу в потом,
Как в ныне близком или в былом,
И даже будущего мгла
Ее сдержать бы не могла.
Искрит и плещет Мир в игре,
А я—как будто на горе
И с высоты холодной мог
Увидеть Время поперек».
Умудрена годами мать:
Умела сына не прервать,
Своим молчанием остра.
Серела, догорев дотла,
По л у остывшая зола.
Лишь стон тайги гудел вдали,
Да звезды ясные цвели.
СХІѴ.
Он мыслил образом. Вставал,
Как лучезарный интеграл,
Всей вещи в целом яркий лик:
Одно мгновенье — и возник.
Звенит в груди призывный звук:
Натянут туго звонкий лук.
К полету просится, смела,
Но путь воздушный ей закрыт.
Она заряжена, дрожит.
Вдруг сорвалась. Раздался г/л,
И луч серебряный сверкнул,
К лазури брызнувший дугоі.
Так образ набухал тугой,
Томил, ворочался и рос.
По коже пробегал мороз,
И мука мысли то в озноб,
То в жар бросала юный лоб
Во глубине, во тьме пещер—
Бытья смесительный кратэр
Вещественней самих вещей,
Точится Вечности ручей.
Но в подсознательной Ночи
Томятся чистые ключи,—
Непроницаемый шатер
Над ними плотный мрак прэстер,
Не допускает, чтоб родник
На свет сознания проник.
И вот, растет, растет напор.
Надтреснут свод—сияй простор!
И мысли вытекшей кристалл
Вдруг сформирован засверкал.
Клубами ладона повит,
В живом движеньи умный вид,—
Свет света, красота красот.
Не знает тленья, но живет.
И больше собственного Я
Волнует бытие бытья.
Пока будет, дорогой. Подумай, как ответить на загадку, которой угощал знакомых знаменитый физик Лоренц: «Каковы свойства химического соединения Са20?». Часто думаю о тебе, наверное ты теперь уже подрос. Когда что‑нибудь разсказыва- ют мне, хочется, чтобы ты узнал о том же или посмотрел сам, но разсказы быстро забываются и сидя за письмом обычно не могу вспомнить. Вот, впрочем, недавно разсказывали мне, что на Зайчиках, или Заячьих островах[2352], в начале мая было великое множество перелетной птицы. Лед с моря еще не сошел, но был в полыньях. Эти полыньи и самый ледяной покров казались словно посыпанными перцем отг уток, чаек и др. птиц, которые все ворковали и кричали, каждая по–своему. Знакомый говорил, что подобного «воркованья» (как он выразился) он не слышал никогда в жизни. Целую тебя, дорогой. He огорчай мамочку и заботься о Тике. Береги свои глаза, они тебе еще очень понадобятся. Еще раз целую.
Дорогой Олень, ты совсем забыл своего папу. Ho папу еще ничего, а я боюсь, что ты, по своему обычаю, предаешься какому‑нибудь одному увлеченью, в шорах идешь к нему и не воспринимаешь окружающего. Это очень грустно и плохо, прежде всего для тебя самой. Мудрость жизни—в умении пользоваться прежде всего тем, что есть, и в правильной оценке каждого из явлений сравнительно с другими. В данном случае я имею в виду мамочку, братьев, Тику и других близких. Школа и все, с ней связанное, мимолетный эпизод в жизни. Товарищеская среда сегодня есть, а завтра разсеется и все забудут друг о друге. Так бывает всегда. И тогда можешь оказаться в пустоте. Ведь товарищеская среда потому перетягивает к себе все внимание, что товарищеские отношения в сущности безответственны, каждый отвечает сам за себя и каждый занят своими интересами. Поэтому в ней легко. Ho эта легкость есть легкость пустоты, а все подлинное требует усилия, работы и несет ответственность. Зато доставшееся с усилиями, действительно внут- ренно проработанное, остается на всю жизнь. Того, что может дать родной дом, не даст потом никто и ничто, но надо заработать это, надо самой быть внимательной к дому, а не жить в нем, как в гостиннице*. Может быть, я ошибаюсь и преувеличиваю твое состояние, я был бы рад ошибиться.
Ho смотри сама, если в моих словах есть хоть частичное указание на неправильную оценку тобою окружающего, то потом ты будешь горько раскаиваться в ошибке, которую уже не исправишь. — Теперь о другом. Недавно прочел «Travail» Э. Зола, «Труд». Раньше не приходилось читать это произведение. И был поражен, до чего оно слабо. Художественно это пустое место. Нет ни одного живого лица—все схемы отвлеченных понятий, как [в] средневековых «Moralites», т. е. нравоучительных представлениях, где выступают вместо действующих лиц различные пороки и добродетели. Зола воображает, что он идет по стопам Бальзака. Ho какое это глубокое самообольщение. У Бальзака все плотно, конкретно, человечно, построено. У Зола бесплотные призраки, пустота, отвлеченные разсуждения. Он хочет быть близким к жизни, но никакой реальности у него не чувствуешь. Тщетно пытается он возместить пустоту образов подробными описаниями вещей и обстановки: эта инсценировка бутафорская, описания разсыпаются на отдельные, не образующие ничего целостного, признаки, — описания Зола — это каталог, а не картина, даже не фотоснимок. И наконец идеология—наивная, без мудрости жизни, какие‑то гимназические упражнения на социальные темы. Мне, пожалуй, даже любопы- тно было читать эту книгу, тобы воочию убедиться, какой убогой пищей питались люди гого времени и сколь мало они понимали жизнь и предвидели (удущее.
—По поводу Тютчева и, отчасти, Пушкина давно хоте: отметить тебе один прием их версификации, сообщающий т стихам полнозвучность ритмики. Это именно постановка в нічале стиха многосложных слов, преимущественно составных слов, в которых ударение первого слова–слагающего ослабевает, і потому ударяемый слог становится слабым, но зато его ударение компенсируется долготою: «Ho светла / Адмиралтейская игла», стих читается не так «Адмиралтейская игла», а так: «Аацмираалтейскаая звездаа». VI.7. Сейчас, при виде зари, скользяцей вдоль горизонта, мне звучит стих: «Спешит заря сменить другую», и думается: ведь это не Полтава и не Украина, а Псковская губ., если не Царское Село. А в Полтаве заря отнюдь не «спешит» сменить другую, между ними темная летняя ночь. Эго один из немногих примеров неточности у Пушкина, вообіце же он точен до научности и фактичен до мельчайшего штриха. У Пушкина было исключительное чувство реальности и он, при всем полете творческой фантазии, никогда не порывал с конкретными впечатлениями реальности. Замечательны мел:<ие подробности и штрихи повествования и описания у Пушкина. Внимательный анализ всегда позволяет установить их фактичность. Один из таких примеров не отмечен в пушкинской литературе, это образ Трике[2353]. Казалось бы, он выдуман.