Пленный рыцарь

Ему и в голову не могло придти покрасить снаружи стены неотреставрированного здания или позолотить купола над текущей крышей: потратить денежные средства и человеческий труд ради «показухи» было для него таким же кощунством, как выбросить хлеб в помойку.

Владыка не давал археологам специального задания «обретать мощи». Более того, он даже не благословлял делать отдельный шурф на месте погребения — говорил, что раз место почитается, как захоронение Преподобного, оно этим уже <43> свято, Преподобного тревожить не надо. Однако самим ходом работ была продиктована необходимость копать именно в этом месте. И только после месяцев полутора колебаний, сомнений, а главное, молитв, он дал благословение продолжать исследования этого раскопа. Замечательно и то, что никто из археологов не сомневался, что мощи будут обретены легко и именно в этом месте — об этом говорило множество исторических документов. Однако открылись они только после трех недель тщательнейших работ — во время всенощной под память Преподобного, вечером 30 октября. Как только запели: «Ублажаем тя, Преподобне отче наш Иосифе!», — из–под разметаемого легкой кисточкой песка показалась глава…

Верный своему просветительскому принципу, по завершении археологических работ Владыка благословил оставить в полу подклета два «окна в XV век», чтобы иметь возможность показывать паломникам и экскурсантам через стекло фундаменты древнего собора XV века, находящиеся под полом. Ему очень нравился этот прием, используемый в храмах и музеях Италии, и он считал, что наша древняя культура ничуть не менее интересна. С удивительной теплотой рассказывал историю монастыря гостям, многое в ней трактовал по–своему — в его устах оживали картины монастырской жизни времен преподобного Иосифа. Не раз рассказывал воображаемый эпизод о строительстве одностолпной Трапезной палаты, аналога Московской Грановитой: как пришли волоцкие мужички посмотреть на плоды итальянского искусства, почесали в затылках, пожали плечами: «Эка невидаль?» Взяли и построили у себя такую же.

В монастыре Владыкины покои располагались в половине второго этажа в братском корпусе. Но значительную часть их размещались библиотека, ризница, комнаты для гостей, широкий коридор, похожий на вытянутый холл, с балконом на противоположной от входа стороне. Самому Владыке принадлежало только около четверти этого помещения: довольно просторный кабинет, за ним — небольшая молельная, переходящая в совсем крохотную спаленку, подобную каюте. Обстановка была такая же бесплотная, как в московской квартире и <44> в кабинете в фонде: мебель — старинная или просто старая, без особых претензий на антиквариат, иконы, картины, подарки. Причем, благоустраивался кабинет очень постепенно: на наших глазах там появлялась какая–то мебель, ковер. Не только в библиотеке, но и в коридоре стояли переполненные книжные полки.

В монастырской трапезной для Владыки и его гостей был парадный стол, за которым обедали и священнослужители, но отличался он от других только сервировкой: там была более нарядная посуда, вилки с ножами, и блюда подавались более нарядно украшенными. Владыка смотрел за тем, чтобы на всех столах была та же пища, что и у него, и если замечал существенные отличия, мог взять блюдо со своего стола и передать на стол для паломников. Он совершенно искренне считал, что, как и полагается по древним православным уставам, для настоятеля, даже если он архиерей, не должно быть отдельной кухни.

В последнее Владыкино лето в монастыре продолжались интенсивные работы. Наблюдать за ними лично он, конечно, уже не мог. Видя на фотографии Успенский собор в лесах, интересовался, сколько метров по лесам будет до вершины креста, сколько времени леса будут стоять, с грустью замечал, что, наверное, не успеет на них взобраться. Уполномочил водителей Лешу и Леву вести наблюдение за работами и фотофиксацию, что даже вызвало некоторое смущение в уже сложившемся коллективе, отвечавшем за реставрацию обители. Однако причиной этого было не недоверие к работавшим, а просто неосуществленное желание подняться наверх самому и пофотографировать с высоты монастырь и окрестности. Работы на центральном куполе были закончены к празднованию памяти преподобного Иосифа 30 октября, но порадовать Владыку фотографиями вызолоченного креста мы уже не успели.

Когда недели за две до его кончины с ним обсуждался вопрос о сроках окончания работ на центральном куполе Успенского собора, было высказано предложение закончить работы к празднику 31 октября. Владыка удивился: «Зачем торопиться? Нельзя же за счет качества…» — «Но ведь праздник, <45> люди приедут…» — «Ну и что же, у нас рабочая обстановка. Пусть только ограждения сделают, чтобы никто ноги не поломал, и никому на голову бы ничего не упало». «Рабочую обстановку» он любил всегда.

7.

Мы никогда не слышали от него слов осуждения — ни в чей адрес. В его рассказах наиболее резкие высказывания относятся, как правило, к тем людям, которые почему–то недолюбливали Патриарха или которых Патриарх не любил. На тех, кто причинил какое–то зло ему самому, Владыка не жаловался. Лишь изредка мог позволить себе тяжелый вздох или какую–нибудь одну горькую реплику — без перехода на личности. Во всем пережитом видел только светлую сторону: «ведро» у него всегда было «наполовину полное», а не «пустое».

Он не выносил патетики и возвышенного тона в отношении себя. С помощью своего удивительного чувства юмора мог разрешить любую напряженность. Как–то раз сидит он за столом с одним своим деловым партнером, общественным деятелем «патриотического» направления. Тот в наплыве чувства, чуть не кулаком стукнув себя в грудь, говорит: «Константин Владимирович! (характерное обращение) Вы для меня — Сергей Радонéжский!» — «Ну вы, N.N., для меня тоже… Димитрий Донской» — отвечает Владыка. Он позволял называть себя мирским именем «Константин Владимирович». Церковным людям это страшно не нравилось: что ж он, от монашеского имени отрекается? Нет, от монашества он не отрекался никогда. Делалось это из снисхождения, потому что для многих мирян непривычны церковные обращения. Это сейчас к ним уже стали привыкать, а в советскую эпоху, когда он только начал широко контактировать с мирянами, они звучали совсем странно. И на нашей памяти некоторые люди никак не могли запомнить, как правильно называть архиерея, слово «владыка» в их сознании входило в гаремно–рабовладельческий синонимический ряд: «Как–то так его надо называть, слово какое–то… Властелин?.. <46> Повелитель?.. Хозяин?..» Владыка чувствовал это их замешательство и предпочитал этикетной строгости — снисхождение. Отчего не позволить ребенку звать себя «дядя», если он не может выговорить имени–отчества?

С другой стороны, многим памятно, как в телевизионном выступлении он осадил журналиста, попытавшегося обратиться к нему таким образом: «Зачем же так сложно? Зовите меня просто: Ваше Высокопреосвященство». [5] Для некоторых он так и оставался «Константином Владимировичем» на долгие годы, и они даже были уверены, что именно так правильно, и что именно они знают его «настоящего». Но все же близкие, в том числе сестры, звали его «Владыка».

Он не признавал распространенной у части духовенства фамильярно — «отеческой» манеры людей любого возраста с первого раза и во всех ситуациях называть на «ты». К кому–то он, конечно, мог так обратиться, но в общении с основной массой людей, в среде которых обращаться на «ты» не принято, он употреблял обращение «вы». Только со временем начинал переходить на более простую форму, периодически возвращаясь к прежней. Прилюдно же всех своих сотрудников, даже молодых, старался называть по имени–отчеству.

Он считал, что этикет определяется ситуационно, и нельзя «лезть в чужой монастырь со своим уставом», и вообще у него было тонкое понимание меры, гармонии и <47> соответствия. Он, к примеру, очень интересовался древнерусским церковным пением, ставил его намного выше «итальянского» и еще в отдельские времена всячески способствовал его изучению и популяризации, но никогда не пытался ввести его на Брюсовом, понимая, что мелодии Архангельского и Кастальского гармонируют с эклектичным интерьером этого храма, а монотонное басовое одноголосье будет звучать в нем чуждо и искусственно.

В храме священник, естественно, носит рясу, и это удобно, но в поликлинике, скажем, — не очень, в самолете же широкая длинная одежда может причинить неудобства не только ему самому, но и окружающим. А если так, стоит ли в именно этом являть свою принципиальность? Может быть, ее лучше приберечь для чего–нибудь более важного? Но в домашней обстановке Владыка одевался всегда традиционно, а в храм даже войти себе не позволял, если был в штатском.