Пленный рыцарь

Последнее время Владыка ездил на подержанном «Фольксвагене». «Народный автомобиль» устраивал его соотношением цены и качества, а вопрос «престижной марки» средства передвижения просто не воспринимался им всерьез. Был период, когда он ездил по Москве на «Оке», которую ласково называл «букашкой» и считал очень удобной в пробках. Старую Москву он знал не хуже таксиста прежних времен — не просто город, а все переулки, проезды, подъезды и выезды. Однажды мы поехали за книгами в Библейское общество, расположенное между Пятницкой и Павелецкой улицами. Время было самое «пробочное», и Владыка стал <105> диктовать тогдашнему водителю, куда свернуть, где объезд, как можно проехать проходным двором. На минуту засомневался, в тот ли переулок свернули, но, увидав розовую колокольню Троицкой церкви, сам обрадовался собственной точности.

К машинам, как и к другим вещам, он привыкал, как к старым друзьям, и не любил с ними расставаться. Его «Победа», на которой он давно не ездил, после выселения из гаража с Погодинки стояла некоторое время во дворе Брюсовского храма, пока ее не пристроили «в хорошие руки». Просто выбросить памятную и «заслуженную» машину он не мог.

20.

Про Патриарха Владыка говорил, что у него был «контрастный, огненный характер». То же можно было сказать и о нем самом. Строгость его была разумна, но случавшиеся у него гневные вспышки с непривычки производили пугающее впечатление. Зачислить их в реестр его достоинств довольно трудно, но понять можно: они в значительной степени объяснялись просто перепадами сахара в крови. Часто ему не удавалось не то, что вовремя поесть, но даже перехватить чашечку кофе без того, чтобы кто–нибудь не вломился с визитом или докладом. Когда он очень спешил, ел стоя, притулившись где–нибудь возле книжного шкафа — в такие моменты к нему лучше было не соваться. Хуже всего было нечаянно попасть к нему в этот момент с рабочим вопросом: жуя на ходу, он начинал отдавать распоряжения, его переспрашивали, а дальше случался «взрыв». Он иногда сам так и говорил: «Я сейчас взрывоопасен. Ты, пожалуйста, поосторожнее».

Конечно, тому, кто попадал Владыке под горячую руку, от знания об его диабете было не легче. Но потом он мог и прощения попросить: «Извини: предохранитель не сработал! Самому противно». Отбушевав, мог поехать на службу и служить — как всегда, молитвенно, благоговейно. В этом не было притворства. Просто он был — как море. Наверху — «Девятый вал» Айвазовского, трехметровые волны, гром и молнии, а где–то в глубине — живут своей жизнью сказочные кораллы; тихо плавают <106> диковинные рыбы со светильниками во лбу, зреют в раковинах нежные жемчужины. Нам, по нашему мелководью, могло казаться, что такая буря все переворачивает до самого дна, — у него же она возмущала только самую поверхность.

Был еще и такой момент: к тем, кто искал некоего духовного научения, Владыка применял классические приемы аскетики, но не в игре, а в жизни, и не совсем в той форме, в какой их ждали. Многие читают о том, как старец благословлял послушника сажать рассаду корнями вверх, и если им дадут в монастыре такое послушание, то с удовольствием будут его выполнять, — особенно если зимнее пропитание от этой рассады не зависит. Или же сплетать и расплетать веревочку, — чем не восторг, прямо Фиваида! А что, если работаешь, скажем, с рукописью за компьютером, и когда семь восьмых работы уже сделано, Владыка вдруг меняет принцип передачи текста и все надо делать заново? Или, получив трехтысячный тираж книги, методично вклеивать в каждый экземпляр лишнюю строчку? Или, если прилюдно отчитывают за чужую вину — и не перед братией монастыря, а перед телевизионной съемочной группой? Или неделю испытывают твое терпение, когда надо срочно подписать важную бумагу? Тут почему–то не только наслаждения от игры не возникает, но с непривычки делается тихая (а то и бурная) истерика, — хотя, по сути, это та же самая Фиваида.

А между тем впоследствии оказывалось, что и текст надо было воспроизводить именно так, как велел Владыка, и важную бумагу лучше было вовсе не подписывать, и при виде незаслуженной взбучки виновный находился сам и начинал судорожно просить прощения не только у Владыки, но и у тех, кого из–за него отругали. Владыка сам о себе говорил: «Наши наставники воспитывали нас не слишком гуманными методами, — чтобы мы могли перенести любое испытание». «Иже искушен быв, может и искушаемым помощи…» В чем же его упрекать тем, кто сам к тому стремился?

Главная сложность работы у Владыки состояла не в нем самом, а в том, что среди его сотрудников нередко оказывались люди, которые, изучив слабые стороны его характера, не <107> гнушались тем, чтобы намеренно подстраивать конфликтные ситуации, а это было нетрудно. К новым сотрудникам Владыка привыкал не очень легко, на старых иногда полагался излишне. «Отелло не ревнив, он доверчив…» И непременно находился «верный Яго»… Сам Владыка нередко говорил, что в одних враг действует по их недомыслию, а в других — по согласию злой воли. Подчеркнем, что влияние таких людей никогда не простиралось на какие–то принципиальные вопросы, касающиеся жизненной позиции Владыки, его отношения к Церкви, но человеческие отношения оно сильно затрудняло. Иногда даже приходилось слышать мнение, что Владыка любит доносы и наушничество. На самом деле это было не так. Он имел обыкновение задавать сотрудникам, ответственным за определенный участок, вопрос «Как идут дела?» Получив внятный и объективный ответ, без перехода на личности, этим вполне удовлетворялся. Однако кое–кто считал необходимым включить в доклад собственные рассуждения о том, кто что сказал и как себя повел. Если такая информация совпадала с перепадом сахара в крови, реакция могла быть неадекватной.

Главное было — не попасть в подстроенную ловушку и все острые вопросы выяснять с самим Владыкой, в спокойной обстановке, не прибегая ни к чьему посредничеству. «На суде молчание Христово» вместо честного отчета о проделанной работе и нежелание не то, чтобы оправдываться, но хотя бы объяснить, в чем было дело, он, вероятно, тоже относил к разряду неофитской дури и видел в этом вызывающую позицию.

Вообще, чтобы с ним ладить, его надо было воспринимать не как «большого начальника», а просто как человека, со своими слабостями. Он мог наговорить много, но зла ни на кого не держал и те, кто когда–то, обидевшись, ушел от него, возможно, удивились бы, скажи им, что если бы на следующий день после «рокового» столкновения они как ни в чем не бывало вышли бы на работу или пришли бы к нему на службу в храм, то и работали бы по–прежнему. Он не терпел капризов. Демонстративно разворачиваясь и уходя, человек, — особенно проработавший с ним довольно долго, — мог в душе надеяться, что он остановит, удержит. Но этого он не делал никогда и ни с кем.

<108> Преодолевать обиды и искушения очень помогали его службы — на них все как–то само собой вставало в сознании на места. Собственно говоря, ничего кроме испуга от его «взрывов» и не бывало, — наши упоминания о том, что он кого–то стукнул посохом, — это крайняя редкость и действие, главным образом, символическое. Он даже и голоса почти не повышал, ужас наводило лишь ощущение сконцентрировавшегося в нем гнева. Как сказал однажды владыка Гавриил, вспоминая свои семинарские годы и, соответственно, годы Владыкиного инспекторства: «Он никогда не наказывал, но напугать мог так, что испуг был страшнее любого наказания». Поводом для такой вспышки обычно бывал пустяк, — за серьезный проступок Владыка действительно почти никогда не наказывал. И вообще, все его недостатки и слабости были как бы вытеснены на поверхность, изнутри же от него исходила теплота, которая, как магнит, влекла к нему людей.

Особенно снисходителен он был к детям. Одна наша знакомая, которая водила своего ребенка в воскресную школу при Издательском отделе, рассказывала такой эпизод. После уроков шумная стайка ребятишек спускалась по лестнице, в полной уверенности, что в здании в выходной кроме них никого нет. Кто–то кого–то неловко толкнул, зазвенело разбитое стекло. Именно в этот момент на лестнице появился Владыка. И дети, и мамаши замерли в ужасе, ожидая немедленного изгнания с позором из столь солидного учреждения. Владыка улыбнулся в усы и сказал: «Я тоже в детстве любил шумные игры. Я рос одиннадцатым в семье, старшие были уже большие, зато были ровесники — племянники. Это же так здорово, когда кто–то бегает, кричит, бьет стекла. А то у нас здесь тихо и мрачно, как в могиле».