Пленный рыцарь — Страница 26 из 26

Страница 26 из 26

Летом мы еще посылали ему на просмотр подборки стихов для религиозно–философской антологии, — он говорил, что с наслаждением их читает. Потом, когда уже не мог наслаждаться ничем — читал различные акафисты. Примерно за месяц до смерти он попросил нас найти и распечатать ему на компьютере канон «Скорбных наведения». Высказав просьбу, добавил: «Это был любимый канон Патриарха. Он еще мальчиком полюбил его, когда ходил в Чудов монастырь». Как нам кажется, этот канон позволяет увидеть его мысли и переживания последних дней лучше, чем чьи–то бытовые рассказы, — ведь он, несомненно, читался «от первого лица»:

«Скорбных наведения обуревают смиренную мою душу, и напастей облацы мое покрывают сердце, Богоневестная: но свет рождшая Божественный и Превечный, возсияй мне свет радостный…

…Вскую мя отринул еси от лица Твоего, Свете незаходимый, и покрыла мя есть чуждая тьма окаяннаго; но обрати мя, и к свету заповедей Твоих пути моя направи, молюся…

…Утешение в скорбех вем, и недугов врача Тя знаю, и всесовершенное сокрушение смерти, и реку живота неизчерпаемую, и всех сущих в напастех скорое и быстрое заступление.

<115> …Облацы скорбных покрыша окаянную мою душу и сердце, и помрачение вводят мне, Отроковице: но рождшая свет неприступный, изжени сия далече, дохновением Божественныя молитвы Твоея…

…Моление мое приими убогое, и плача моего не презри, и слез, и стенания: но заступи мя яко Благая, и прошения исполни: можеши бо вся, яко всемощнаго Владыки Бога Мати, аще возмагаеши токмо моему окаянному смирению…»

За пять месяцев болезни от его тела почти ничего не осталось — то, что лежало в гробу под мантией, были мощи схимника. Вероятно, и путь внутреннего опыта, пройденный им за эти немногие месяцы, был равен расстоянию многих лет. Особый «знак Божьего благоволения» виден в дате его кончины. Господь призвал его к Себе в праздник Казанской иконы Божией Матери. Именно об этом образе Владыка имел беседу с Папой Римским в недавний свой визит в Ассизи и в ответ на предложение «обмена» иконы на визит Папы в Россию сказал твердо, что национальная святыня не может быть предметом торга. За немногое прошедшее с тех пор время многое изменилось. Папа перед кончиной сам вернул икону в Россию. Сам день Казанской иконы Божией Матери стал государственным праздником, знаменующем преодоление смуты и надежду на обретение Россией своего собственного пути. Все это становится особенно значимым в контексте убеждений и всей деятельности Владыки.

День 4 ноября по церковному календарю отмечен еще одним праздником: памятью семи отроков Эфесских, чей таинственный сон и пробуждение прообразуют всеобщее Воскресение. Когда–то один из Владыкиных духовных наставников, шутя, грозился, что в постриге его назовут Ексакустодианом — одним из этих семи. Но сказать по этому поводу ничего нельзя — «тайны Божии познаются в молчании».

После смерти Владыки почти все наши знакомые видели какие–то сны. Конечно, значительная часть их объясняется нервным переутомлением от переживаний последних месяцев — все, <116> кто любил Владыку, ощущали особое духовное сиротство. Были, наверное, и «дамские всплески». Но все же описанием одного такого сна, приснившегося одной из нас, мы закончим наш рассказ. Это было в ночь после похорон. Он явился нам и еще кому–то из наших — веселый и радостный, в серебристом, серо–голубом летнем подряснике. Мы все со слезами бросились к нему за благословением, стали целовать ему руки. Он засмеялся: «Ну что это вы, что вы плачете? Я теперь всегда буду с вами! Только руки не трогайте, у меня пальцы еще болят. Но это скоро пройдет».

Сон был счастливый, только вот про пальцы было непонятно. Причем здесь это? Но недоумение скоро разрешилось. Как мы узнали из достоверного источника, в последние дни от неудачных попыток взять кровь действительно пальцы у него были все исколоты, и сильно болели…

___________________

Что сказать об итогах его жизненного пути? Как–то давно один наш университетский профессор, чьи лекции по философии мы с увлечением слушали в студенческие годы, привел такой пример — очень отвлеченно, просто как схему. Два известных в истории человека: Джордано Бруно и Галилей. Один пошел за свои убеждения на костер, другой — отрекся от них и сохранил себе жизнь. Может быть, прав был Галилей? Ведь он был гений, и прожив еще какое–то время, наверное, принес пользу человечеству. «Но подумайте, — говорил наш профессор, — все, что успел сделать Галилей, наука давно превзошла. А то, что сделал Джордано Бруно, превзойти нельзя. Это можно только повторить!»

Этот пример, при внешнем несходстве, легко применить к Владыкиной жизни. Он был единственным издателем, издававшим церковную литературу при Советской власти, первым «наводил мосты» в отношениях между Церковью и Армией, первым стал много и активно выступать на телевидении, он познакомил советское общество с Церковью. За последние пятнадцать лет церковная издательская деятельность пережила такой подъем, что далеко оставила позади количественные <117> показатели Издательского отдела, стали появляться и отдельные книги более высокого качества. В Патриархии появился отдел по связям с Армией. Церковные телепередачи стали обычным делом. Все это при благоприятных обстоятельствах можно будет и еще во много раз превзойти по всем параметрам. Но тот подвиг терпения — преодоления зла добром, который Владыка нес и тогда, в советские годы, и в последние годы, о которых мы рассказали, — превзойти нельзя, его можно только повторить. Способен ли на это кто–нибудь, — покажет время.

Март 2004 — декабрь 2005 гг.

Примечания

По правде говоря, нас на них не особенно и звали. Пригласили было выступить на одном, однако вскоре последовал приказ: «Из числа выступающих всех женщин вычеркнуть».

Были троянцами мы, была великая Троя, // Тевкров славный оплот… (лат.)

«На Брюсовом» — так обычно говорил сам Владыка.

Без гнева и пристрастия (лат).

Некоторые, правда, за годы общения с Владыкой так и не научились отличать формы обращения, попускаемой в быту, от подлинного имени церковного иерарха, под которым он официально входит в историю. В этом смысле присвоение Славянскому Деловому институту имени «К.В. Нечаева (митрополита Питирима)», произведенное, несомненно, из самых лучших побуждений, может служить образцом бестактности. Впрочем, желанию воздвигнуть памятник собственной безграмотности в наше время воспрепятствовать трудно — это, в сущности, тоже знамение эпохи: достаточно вспомнить общеизвестные неологизмы и афоризмы (точнее было бы сказать, «идиотизмы» — т. е. «приметы индивидуального стиля» — пользуясь филологической терминологией XIX — начала XX вв.) наших политических деятелей.

Сделал я все, что мог, кто может, — пусть сделает лучше. (лат.)

Очень хорошо! Да! (греч.)

Биография «владыки Антония» не только туманна, но и соблазнительна. Достаточно сказать, что она представлена тремя версиями: биография Голынского, биография Михайловского и биография Голынского–Михайловского. Две первые никак между собой не согласуются, третья же — пугает. Более подробную информацию интересующиеся могут найти в Интернете. Отдавая себе отчет, что дискредитирующие сведения о «владыке Антонии» могут быть плодом клеветы, и что невероятная эпоха формировала порой невероятные судьбы, не можем, однако, не отметить легкого налета древних дуалистических ересей и в том, что сами слышали от благонамереннейшей матушки Антонии. Ни для кого не секрет, что в современном «народном православии» с его патологической боязнью козней диавольских в виде штрих–кодов, ИНН, оккультных учений и растлевающего влияния мира плодятся порой самые неожиданные суеверия, если не сказать, ереси. В свете этого становится понятно, насколько, в самом деле, мудр был патриарх Сергий (Страгородский), сумевший сохранить Церковь как единую структуру и не давший ей распасться на разрозненные секты богословски необразованных «хранителей истинного православия».

Находились и такие, кто все замеченные монастырские нестроения старательно излагал в «докладных записках» священноначалию через голову Владыки. Однако бумаги эти возвращались к Владыке же — для разбирательства, и хранились у него в офисе в папке «Дела по монастырю».

Это притом, что связи с Лаврой Владыка никогда не порывал, а в Академии был желанным гостем — его неоднократно приглашали на академические торжества, чтят его память и по сей день.

О мертвых или хорошо, или ничего. (лат).

После кончины Владыки это помещение, несмотря на просьбы прихожан оставить его в неприкосновенности в качестве мемориального, было «утилизировано», с мотивировкой: «Сколько великих людей в храме служило, и никаких мемориалов нет». Сразу видно, насколько «хорошо» знает историю храма тот, кому принадлежат эти слова: за исключением Владыки ни одна сколько–нибудь заметная в истории Церкви судьба с историей храма Воскресения словущего тесно не связана. Знаменит он, скорее, своими прихожанами. Что помещается в бывшей Владыкиной келье сейчас, мы не уточняли, — по слухам, предполагалось использовать ее для хранения инвентаря. Действительно, размеры этой комнаты таковы, что едва ли она подходит для чего–то другого.

С горечью приходится констатировать, что, хотя претенденты на «эксклюзивные права» на «творческое наследие» Владыки не замедлили объявиться сразу после его кончины, распространение остатков тиража этой книги (довольно затруднительное в современных условиях) до сих пор является «эксклюзивной обязанностью» тех, кто готовил ее к изданию. Те же, кто объявляет себя учениками и последователями Владыки, судьбой этого издания нимало не интересуются. К слову сказать, письменное наследие Владыки не отражает адекватно масштаба его личности: к типу людей «пишущих» он и сам себя не относил, законченных работ у него немного, а уцелевшие наброски и аудиоматериалы требуют больших вложений труда, времени и средств.

К сожалению, ощутить это райское спокойствие удается далеко не всегда. «Народное почитание» имеет свою оборотную сторону. О самом Владыке у его могилы можно услышать самые невероятные вещи: что он был последним истинным борцом с ИНН, что он чтил Ивана Грозного, Распутина и т. п. Все это, разумеется, вымысел. За два прошедших года вид Владыкиной могилы неоднократно менялся: неудачные портреты и фотографии, безвкусные цветники, а то и зеленый коврик для вытирания ног вместо травы на самой могиле, замена деревянного креста тяжеловесным гробоподобным памятником, — во всем этом чувствуется какая–то нехорошая, нервная суета, отсутствие мирного духа, а главное — полное незнание вкусов самого Владыки. Не имея возможности влиять на ситуацию и не желая вступать в состязание за право ухаживать за этой могилой, на всякий случай передаем, что слышали от него сами: лучшим «убранством» могилы Владыка считал холмик, поросший травой. Наверное, уместно было бы также посадить в пределах ограды снежноягодник — его любимый кустарник. Из памятников ему нравились скульптурные изображения аналоя с Евангелием, какие в старину нередко ставили на могилах священнослужителей. Может быть, — пусть не сейчас: когда–нибудь, когда страсти улягутся и муть осядет, — могила все–таки будет оформлена в его вкусе.

Эту поездку почему–то стало принято выставлять как особенное, чудесное, чуть ли не главное событие в жизни Владыки. Конечно, в том, что последнюю свою пасхальную службу он служил в главном храме страны, видится некий «знак Божьего благоволения», но подобных знаков в его судьбе было множество, это лишь один из многих. К современным же «паломничествам» в Иерусалим Владыка всегда относился несколько скептически и эту поездку воспринял исключительно как ответственное поручение — не более того.

Надо сказать, что неоднократно звучавшие, а в последнее время и опубликованные воспоминания больничного руководства о пребывании Владыки в госпитале производят двойственное впечатление: хорошо, конечно, что они так его почитают, однако, на наш взгляд, честнее было бы признать очевидную врачебную неудачу, чем прикрывать ее умиленными рассуждениями о праведности скончавшегося пациента.

«Вхожесть» к Владыке в его больничную палату стала в те дни для некоторых своего рода мерилом приближенности, в то время как свидетельствовала она, главным образом, о пробивной силе или о контактах с руководством больницы. Среди имен этих «близких людей» есть такие, каких мы, по крайней мере, не слышали ни разу.

Он, в частности, просил не устраивать никаких отдельных поминок, а просто раздать поминальные кушанья на кладбище: «А то всегда втираются посторонние, свои остаются за бортом». Что мы, в сущности, и видели.