По святым местам

Как-то в другой мой приезд к Феде мне пришлось в здешней церкви слушать чтение псалтири - сорокоуст. Читала молодая черничка, вроде как монашествующая, но как читала! Такого духовного проникновенного чтения я не слыхал никогда. Каждое слово было как бы отлито, настолько четко, со значением оно было произнесено, и само плыло ко мне в трепетном свете лампад и свечей.

Громадным кованным ключом Федя запер церковные двери и пригласил меня на трапезу к себе в дом. По лестничному крыльцу поднялись в жилое помещение. Направо - русская печь, под стенами лавки, в красном углу образа и большой стол. Семья стояла в ожидании. Большак прочел молитву: "За молитв святых Отец наших, Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас грешных. Аминь. Ядят нищий и насытятся, и восхвалят Господа взыскающии Его, жива будут сердца их в век века".

Семья села за стол. Рядышком сидели неженатые Федины братья: Тереха, Степан, Петруха. Под образами большак - отец. Напротив посадили нас с Федей. Старуха-мать и молодуха - жена Феди, подавали на стол, орудуя в печи ухватами. Здесь быт был твердо установлен и держался, как в старые времена. Есть еще в громадной России такие "оазисы". На стол поставили большую чашку с мясными щами. Мне, как гостю и городскому человеку, дали особую миску. Горкой лежали нарезанные большаком ломти свежеиспеченного ржаного хлеба. Все взяли по ломтю и стали степенно хлебать щи. Когда подобрались ко дну, большак стукнул ложкой о край чашки, и все по очереди стали ложками таскать куски мяса. После по многу стаканов пили чай из самовара.

Федя отвел меня в особую клеть для гостей и уложил спать. Смотря на теплющуюся лампадку перед образом Спасителя, я вспомнил свою первую поездку в Тихвин на Пасху в конце семидесятых годов. Я тогда приехал днем и сразу пошел к знакомому батюшке иеромонаху, который служил на приходе в храме, в народе именуемом "Крылечко". Этому батюшке был предоставлен епархией отдельный хороший дом с садом и колодцем, новенькой обстановкой, посудой для личного пользования и для архиерея, если таковой пожалует сюда, всякие ковры и прочее. Но сам батюшка, отвергая комфорт, выбрал себе маленькую комнатку - келью, где стояла узкая железная койка и аналой. Он был еще молод, но, по-видимому, уже успел заслужить у прихожан внимание и уважение, ореол которых краем касался и меня, когда я приходил во храм, потому как был лицо, приближенное к батюшке. Это был особый батюшка. Он был хорош и лицом, и ростом, и умом. Всей душой он стремился к благочестию, но он был человек, и дьявол долил и искушал его непрестанно. Он был в постоянной духовной брани с силами зла и с сокрушением говорил мне, что в каждой складочке его монашеской мантии сидит по бесу. Я возлагал на батюшку большие надежды и всегда думал: быть, быть ему епископом, потому что Господь щедро одарил его многими достоинствами.

Дело было в конце Великого поста, и мы в этот день пообедали с ним скромно: гороховый суп, кусок ржаного хлеба и все без возлияния елея. Правда, еще пили чай с булкой. Уже смеркалось, и я пошел прогуляться по малолюдным улицам городка. Приближалась Пасха. Она в этом году была ранняя, и снег еще не сошел, но уже чувствовалась весна, и воздух по-весеннему был мягким, теплым и приятным. На этой улице дома были небольшие, большей частью деревянные. За занавесками двигались тени. Люди собирались ужинать или отдыхать после дневных трудов. Местами со дворов слышался собачий лай, но он был приглушенный, как это бывает, когда еще лежит снег. Я брел себе потихоньку, думая о том, как можно было бы мне жить здесь мирно и спокойно, без всяких треволнений и забот. Около одного дома из открытой форточки слышались прекрасные звуки Шопеновских ноктюрнов. Кто-то играл на рояле. Я остановился и слушал, пока не раздался последний аккорд. Уже изрядно стемнело, и я дошел до шлюза канала, где стоит новодельная деревянная часовня древнерусского пошиба. Я стал под фонарем и посмотрел на часы. Из-за угла часовни, покачиваясь, вышли два субъекта с насандаленными носами.

- Отец, - хриплым голосом обратился один из них ко мне, - там за углом есть две бутылки. Возьми их себе на табак. - Покачиваясь, они удалились.

Я вернулся домой. Батюшки еще не было, но он скоро пришел и принес сетку отличных красных помидоров.

- Батюшка, вы волшебник! Откуда здесь в конце зимы такие роскошные помидоры?

- Бог послал, - ответил он, улыбаясь.

Быстро пролетела Страстная седмица. В Страстную Субботу у батюшки были большие хлопоты с освящением куличей. Народу с корзинками собралось много. Все суетились, старались побыстрее освятить свои приношения. Чин освящения происходил в церковном притворе. Милиционер, стоявший снаружи, регулировал впуск богомолок с корзинками и к концу уже совсем упарился. Освящая содержимое корзинок, батюшка углядел в одной из них добрый кусок свиного окорока.

- Это чья корзинка?! - закричал он.

- Моя, - ответила молодая богомолка с круглым, румяным лицом. - А что?

- А то, - сказал батюшка, - что в храм Божий мясо вносить не дозволяется.

- Как так не дозволяется? Его надо освятить.

- Не буду освящать, и вас прошу выйти с непотребным здесь продуктом.

- Ах, еще и непотребный продукт! А вот не выйду!

Батюшка хватает жирный окорок, несет его к открытой двери и кидает через толпу вон. Окорок, описав дугу, шлепается на голову стража порядка. Тот свистит в свисток. Подобрав окорок, он с этим вещественным доказательством обиженно идет к батюшке.

- Как же так, святой отец, я же при исполнении, и вдруг получаю контузию этим предметом. - Он потрясает окороком и нюхает его.

- Прости, дорогой, я совсем запарился с этими богомолками. Да и рассердила меня эта упрямая.

- Раз такое дело, я этот окорок конфискую.

- Батюшка, простите меня, только освятите кулич и пасху, а окорок пусть переходит в собственность пострадавшего.

- Ну вот, слава Богу, все удалилось.

Я еще вспомнил, что в этой церкви "Крылечко" когда-то, еще будучи иеромонахом, служил будущий патриарх Алексий Симанский. Светлая личность, так много сделавшая для восстановления русской Православной Церкви. Он служил в тяжелую эпоху хрущевских гонений на Церковь, истинный пастырь Христов, не оставивший свою паству в страшные дни Ленинградской блокады.

Наконец, я заснул; временами просыпаясь, смотрел в окно, где было видно темное небо с яркими хороводами звезд. Изредка на дворе лаяла собака. В углу комнаты уютно и безостановочно трещал сверчок. Слава в вышних Богу, и на земли мир, в человецех благоволение. А утром Федя проводил меня на поезд в Тихвин, и я уехал.

Закарпатские этюды

В Карпатах от старославянских времен месяц октябрь называют "жовтень".

То там, то здесь, под горами у реки в легкой туманной дымке виднелись селения с белыми хатами, накрытыми низко надвинутыми на оконца камышовыми и драночными крышами.

И в каждом селении была церковь, но какая! Из дерева, она напоминала смереку или, по-русски, ель, с такими же лапчатыми ярусами крыш, крытых дранкой, и все это сооружение венчалось несколькими православными крестами.

Да, это была Карпатская Русь.

Удивительный народ живет здесь. Народ, который говорит про себя: "Мы - руськие". Еще их называют "русины".

Митрополит Вениамин (Федченков), будучи в эмиграции как активный участник белого движения, одно время служил здесь в сане архиепископа, окормлявшего православные приходы. Привожу его впечатления от Карпатской Руси и ее народа из книги "На рубеже двух эпох".

"1924/25 гг. Скоро мы поехали в свою Карпатскую Русь. Стоило увидеть первые лица, встретившие нас в храме села Лалово, как тотчас же стало ясно: это наши родные - русские! Будто я не в Европе, а где-либо на Волыни или Полтавщине. Язык их ближе к великорусскому, чем теперешний украинский. Объясняется это, по-моему, несколькими причинами. Прежде всего - географическими. Когда венгры или, как их на Закарпатской Руси зовут обычно, "мадьяры" завоевали эти края, то они овладели, конечно, лучшими равнинными землями, а покоренных славян загнали в леса и горы. И эти горы спасли их. Спрятанные в их складках, удаленные от культурных разлагающих центров и путей сообщения, наши братья сохранились в удивительной чистоте расы и здоровья и в любви к своему русскому народу. Вторая причина была религиозная. Сохранив славянский язык в богослужении, даже и после насилия унии (XVI в.), они через него удержали связь с русским языком и Православной Русью. Какой же это был прекрасный народ!