Под кровом Всевышнего

Он вызывает лифт и входит в него, я не успеваю его догнать, так как веду малышей. От волнения я просыпаюсь. Открываю глаза с мыслью, что отец унёс мой крест, теперь мне будет легче справиться с детьми...

В те месяцы я продолжала понемногу пить настой грибка, хотя болезнь моя как в воду канула. Больше приступы не повторялись двадцать лет. Уже лет десять я гриб не пью, забываю. Но я ухаживаю за грибком, потому что он помог (теперь по моему совету) многим больным. Вот так я почувствовала заботу обо мне моего папочки.

Но и ещё одна милость Божия сошла ко мне в последние годы: Господь вернул меня к живописи, к творческой деятельности. Произошло это так. Ремонтными работами после пожара в Гребневе, а именно промывкой живописи, руководил художник Витошнов Валерий. Целая бригада людей поднималась по лесам, восстанавливала живопись, рабочие тут и там сновали в ограде храма. Там же летом гуляла и я с внуками, которые любили копаться в свежем песке.

Однажды наше внимание привлёк ёжик, прятавшийся в кустах парка. Мальчик (лет пяти) звал своего отца, прося у него молока для ёжика. Подошёл Валерий, и мы с ним познакомились. В следующие дни мы останавливались около больших икон, которые Валера реставрировал, вынося на улицу. Я не стерпела, увидев палитру с красками, обратилась к Валере с просьбой:

— Дайте мне на несколько минут ваши кисти и палитру, дайте вспомнить свою молодость!

Валера охотно протянул мне просимое, и я начала покрывать слоем краски ноги святого Феодора на иконе, потом пейзаж морского берега. Валера одобрял меня, приглашал работать с собою. Я с усмешкой показывала на троих внучат, окружавших меня постоянно: «Какая при них возможна работа?» Однако Валера снабдил меня всем необходимым для живописи и призывал не падать духом и начинать снова писать.

— Ведь и у вас бывают свободные часы, — говорил он. -А у внучат есть родители, они дают вам по временам отдохнуть. Детей своих вы вырастили, так возвращайтесь к живописи, толк получится. А внучат никогда не вырастите, этого момента нечего ждать: одни внуки подрастут, других вам народят. Нет, вы пишите, понемногу втянетесь...

Валера видел мою тоску по живописи, видел, что я с завистью смотрю на его труд. И Валера вселил в меня уверенность в возможность снова овладеть искусством... Ведь

я уже тридцать пять лет серьёзно не работала! Но этюдник у меня уже был свой, новый, вот откуда.

Художники

У моего отца Владимира в храме был очередной ремонт, промывали живопись и расписывали потолки. Храм в Лосинке не древний, построен в 1918 году. До революции его стены расписать не успели, а потом было не до красоты. Так мой батюшка, став настоятелем, решил покрыть росписью все, что требуется. Работал над этим не один год художник Грачёв Леонид. Батюшка с ним познакомился, узнал, что Леонид окончил Строгановский институт. Батюшка спросил как-то у меня:

— Ты не знала Грачёва Леню? Он учился в те же годы, что и ты.

— Как же не знать! Вместе учились! У бедного мальчика только одна левая рука писала, а на правой был перебит снарядом нерв. Грачёв с фронта вернулся, много горя хлебнул. И на лице у Леонида был шрам.

Грачёв отличался изяществом манер и в живописи, и в рисунке. Его работы отличались от всех — выполнялись со вкусом, тонко, тщательно и красиво, оценивались всегда на «пять». Когда я просматривала работы студентов, то задавала себе вопрос: кто из наших товарищей сможет впоследствии стать иконописцем? Какая-то грубость, неряшливость, недобросовестность сквозит в большинстве работ... Нет, кроме Грачёва, никто не сможет изобразить святость на полотне.

И вот теперь я узнаю, что Леонид расписывает алтари и стены храма! Слава Тебе, Господи!

— Да, — сказал Володя, — Леонид и по сию пору работает одной левой рукой. Но у него все прекрасно получается, мы им очень довольны. Что ж, передать ему привет от тебя?

— Передай привет от Наташи Пестовой, скажи Леониду, что я ушла из Строгановки, потому что стала твоей женой.

Староста храма Вера Михайловна, которая была всегда в прекрасных отношениях с моим отцом Владимиром, рас-

сказала мне при встрече: «Мы с батюшкой подошли к художнику и спросили: «Вы помните студентку Наташу Пёстову?» — "Да, — отвечал задумчиво Грачёв, — была такая... Но она не доучилась, весьма загадочно вдруг ушла из института..." — «Она часто бывает в нашем храме, любуется вашими работами, — продолжала Вера Михайловна, — а рядом с вами стоит её муж, из-за которого Наташе пришлось расстаться с институтом». Леонид вздрогнул, опустил палитру, почему-то покраснел и смутился: "Вы — муж её? — растерянно спросил он. — Ну, я понял теперь... Ради отца Владимира можно было бросить институт"».

Вера Михайловна донимала меня вопросами: «Почему Леонид так взволновался?» Пришлось мне ей все объяснить. Все звали его Лео. Он заглядывался на меня. На занятиях в мастерских он часто стоял за своей работой близко от меня и весело напевал: «Первым делом, первым делом — самолёты, ну а девушки, а девушки — потом...»

И вот теперь, через двадцать пять лет, Лео вспомнил свою молодость, свои первые неясные чувства... Однажды нас, студентов, в июне послали на практику в Останкинский дворец. Мы быстро обошли все залы, замёрзли. Дворец не топился всю зиму, температура в комнатах держалась около нуля, а на улице на весеннем солнце было плюс двадцать восемь. Все студенты были одеты по-летнему, а на мне была соломенная шляпка, так как я не выносила солнечных лучей, я была брюнетка. Мы грелись, обходя парк Останкино, разглядывали скульптуры, любовались весенними пейзажами у пруда. Учителей с нами не было, мы должны были сами найти себе работу. Я села в тени под деревьями, достала акварельные краски. Метрах в двух от меня расположился Леонид. Он не работал, сидел и болтал, о чем — не помню.

Студенты разбрелись кто куда. К нам подошёл товарищ Лео — Виктор. Он был без ноги, ходил на протезе без палки. В двадцать три года Виктор стал седым после боев под Сталинградом. И талант же у него был! Виктор лучшим учеником считался, писал и рисовал здорово.

— Ты что тут делаешь? — спросил Витя у Лео.

— Наташу стерегу, — был ответ, — я влюбился в её шляпу, не могу отойти...

— Возьми, полюбуйся на соломку и цветы, — говорила я, подавая Леониду свой головной убор.

Мне было весело, мы оба смеялись. Я тогда ещё не встретила своего Володю, «стрелы Амура» летели мимо и не касались сердца.

И вот через двадцать лет я приехала в храм к мужу и встретила снова Леонида. Из худенького мальчика он превратился в грузного, солидного мужчину. К сожалению, он здорово пил, и это отразилось на всем его облике. Он вскоре умер от опьянения. Но Церковь молится за своего «украсителя». Я тоже вспоминаю о Леониде перед Господом, когда восторгаюсь живописной росписью храма моей святой — мученицы Наталии и мученика Адриана, супруга её.

Леонид прислал через Володю мне в подарок новенький этюдник, который служит мне уже тридцать лет. И как же я жалею, что не смогла в студенческие годы поставить Леонида на путь спасения, привести его к Церкви! А ведь он на семинаре по марксизму сказал:

— Я крещёный. У меня бабушка верующая, с ней бы вы, атеисты, не могли бы спорить, не то что с нами — мы ничего не знаем.

Видно, за молитвы бабушки Господь сподобил Леонида расписывать храмы и тем получить молитвы Церкви за свою душу.

И для меня воскресли вновь...

...и вдохновенье, и жизнь, и слезы, и любовь.

А. С. Пушкин

Когда наступила осень, семья отца Николая уехала из Гребнева в Москву. Я стала, как и в прошлые годы, искать Жильцов на зиму в наш дом, так как он всю зиму топился,

а огонь оставлять в жилом доме всегда опасно. Летом художник Валера ютился с женой и двумя детьми где-то в сторожке при храме, его помощники ночевали в холодных сараях; но к зиме всем потребовалось тёплое помещение. Тогда я предложила Валере поселиться в нашем доме. Он охотно согласился и разместился со своими красками и банками на первом этаже, в нашей бывшей столовой. А большая верхняя комната в три окна стала моей мастерской. Валера приносил мне от храма огромные листы оцинкованного железа, набитого на деревянные рамы. На этих листах я писала большие картины, которые и по сей день украшают ограду храма.