Страница 89 из 149
Ибо, кто не знаетъ, какое вліяніе имѣетъ наружное устройство жизни на характеръ образованности вообще? Намъ нечего бояться утратить своей національности: наша религія, наши историческія воспоминанія, наше географическое положеніе, вся совокупность нашего быта столь отличны отъ остальной Европы, что намъ физически невозможно сдѣлаться ни Французами, ни Англичанами, ни Нѣмцами. Но до сихъ поръ національность наша была національность необразованная, грубая, Китайски-неподвижная. Просвѣтить ее, возвысить, дать ей жизнь и силу развитія, — можетъ только вліяніе чужеземное; и какъ до сихъ поръ все просвѣщеніе наше заимствовано извнѣ, такъ только извнѣ можемъ мы заимствовать его и теперь, и до тѣхъ поръ, покуда поравняемся съ остальною Европою. Тамъ, гдѣ обще-Европейское совпадется съ нашею особенностью, тамъ родится просвѣщеніе истинно Русское, образованно національное, твердое, живое, глубокое и богатое благодѣтельными послѣдствіями. Вотъ отъ чего наша любовь къ иностранному можетъ иногда казаться смѣшною, но никогда не должна возбуждать негодованія; ибо, болѣе или менѣе, посредственно или непосредственно, она всегда ведетъ за собой просвѣщеніе и успѣхъ, и въ самыхъ заблужденіяхъ своихъ не столько вредна, сколько полезна.
Но любовь къ иностранному не должно смѣшивать съ пристрастіемъ къ иностранцамъ; если первая полезна, какъ дорога къ просвѣщенію, то послѣднее, безъ всякаго сомнѣнія, и вредно и смѣшно, и достойно нешуточнаго противодѣйствія. Ибо, — не говоря уже объ томъ, что изъ десяти иноземцевъ, промѣнявшихъ свое отечество на Россію, рѣдко найдется одинъ просвѣщенный, — большая часть такъ называемыхъ иностранцевъ не рознится съ нами даже и мѣстомъ своего рожденія; они родились въ Россіи, воспитаны въ полурусскихъ обычаяхъ, образованы также поверхностно, и отличаются отъ коренныхъ жителей только своимъ незнаньемъ Русскаго языка и иностраннымъ окончаніемъ фамилій. Это незнанье языка естественно дѣлаетъ ихъ чужими посреди Русскихъ, и образуетъ между ними и коренными жителями совершенно особенныя отношенія. Отношенія сіи, всѣмъ имъ болѣе или менѣе общія, созидаютъ между ними общіе интересы, и потому заставляютъ ихъ сходиться между собою, помогать другъ другу и, не условливаясь, дѣйствовать заодно. Такъ самое незнанье языка служитъ для нихъ паролемъ, по которому они узнаютъ другъ друга; а недостатокъ просвѣщенія нашего заставляетъ насъ смѣшивать иностранное съ иностранцами, какъ робенокъ смѣшиваетъ учителя съ наукою, и въ умѣ своемъ не умѣетъ отдѣлить понятія объ учености отъ круглыхъ очковъ и неловкихъ движеній.
Нѣсколько словъ о слогѣ Вильменя.
(1832).
Предыдущая статья объ Императорѣ Іуліанѣ[17] принадлежитъ къ тѣмъ немногимъ произведеніямъ Вильменя, гдѣ благородная простота слога не изукрашена кудреватою изысканностью выраженій и оборотовъ. Ибо, говоря вообще, языкъ Вильменя не столько отличается красотою правильною, строгою и классически спокойною, сколько живою, прихотливою граціозностью, щеголеватою своеобразностью и часто изученною небрежностью. Это особенно замѣтно въ его импровизированныхъ лекціяхъ, гдѣ литераторъ не имѣетъ времени быть сочинителемъ и переработывать свои невольныя внушенія по законамъ отчетливаго вкуса, и гдѣ, слѣдовательно, природный талантъ является со всѣми особенностями своихъ красотъ и недостатковъ, какъ разбуженная красавица въ утреннемъ неприборѣ. По той же причинѣ, по которой Гизо на лекціяхъ говоритъ больше дѣла и меньше фразъ, чѣмъ въ сочиненіяхъ обдѣланныхъ на досугѣ, по той же причинѣ въ импровизаціяхъ Вильменя больше фразъ и меньше дѣла, чѣмъ въ его твореніяхъ кабинетныхъ. За то фразы его, какъ удачный стихъ, какъ счастливая тема, остаются въ памяти даже и тогда, когда онѣ не выражаютъ мысли новой или необыкновенной, хотя общая система мыслей Вильменя и нова и необыкновенна для Франціи. Я говорю система, ибо не могу согласиться съ тѣми, которые не находятъ ее во мнѣніяхъ Вильменя.
Да, не смотря на наружный безпорядокъ его мыслей, не смотря на небрежность его изложенія, не смотря на кажущуюся легкость и случайность его положеній, Вильмень имѣетъ свою систему, и систему зрѣло обдуманную, ибо утвержденія его нигдѣ не противорѣчатъ одно другому; систему глубокую, ибо его мысли наравнѣ съ вѣкомъ; систему твердо понятую и строго связанную, именно потому, что онъ можетъ выражать ее такъ легко, такъ удопонятно по видимому, такъ поверхностно: ясность есть послѣдняя степень обдуманности.
На слогъ Вильменя болѣе другихъ Французскихъ писателей походитъ слогъ Бальзака, сочинителя Послѣдняго Шуана, Картинъ изъ частной жизни и пр. и пр. Бальзакъ, также какъ Вильмень, любитъ удивлять неожиданностью оборотовъ, необыкновенностью выраженій и небывалымъ сцѣпленіемъ разнозначительныхъ эпитетовъ; онъ, также какъ Вильмень, большую часть сравненій своихъ заимствуетъ изъ жизни дѣйствительной и настоящей; онъ также позволяетъ себѣ иногда неправильность и нововведеніе для того, чтобы нарисовать мысль въ ея живомъ цвѣтѣ, съ ея нѣжнѣйшими оттѣнками; — но не смотря на это сходство манеры, слогъ Бальзака, по моему мнѣнію, отличается отъ слога Вильменя тѣмъ, что послѣдній всегда почти вѣренъ чувству изящнаго приличія, между тѣмъ какъ первый, не смотря на весь талантъ свой, часто переступаетъ за предѣлы граціозности въ область неестественности. Вильмень скажетъ иногда фразу мишурную, но кстати; Бальзакъ повторитъ ту же фразу и часто не къ мѣсту. Вильмень иногда неправиленъ какъ литераторъ, но въ самыхъ неправильностяхъ его вы видите человѣка со вкусомъ тонкимъ и воспитаннымъ посреди отборнаго общества; говоря мысль новую, для которой еще нѣтъ выраженія, онъ скорѣе выберетъ оборотъ капризно разговорный, чѣмъ тяжело ученый, по такому же чувству приличія, по какому наши дамы, не находя Русскихъ словъ, скорѣе рѣшаются на галлицизмъ, чѣмъ на выраженіе Славянское.
Бальзакъ неправиленъ не меньше Вильменя; но неправильность его часто ни чѣмъ не оправдывается, и его изысканность иногда оскорбляетъ не только вкусъ литератора, но и хорошій вкусъ вообще, какъ слишкомъ высокій прыжокъ танцующаго не на театрѣ.
Особенно примѣчательно въ Вильменѣ то, что, не зная по-Нѣмецки, онъ въ своихъ основныхъ мысляхъ и особенно въ ихъ литературныхъ примѣненіяхъ, почти всегда сходится съ мыслями господствующими въ Германіи. По моему мнѣнію, это одно могло бы доказать намъ, что познаніе Нѣмецкой литературы значительно распространено между образованными Французами; что результаты Нѣмецкаго мышленія обращаются тамъ какъ монета, болѣе или мѣнее знакомая каждому, хотя еще новая и не всѣми принимаемая, подобно нашимъ деньгамъ изъ платины.
О русскихъ писательницахъ.
(Письмо къ Аннѣ Петровнѣ Зонтагъ).
(1833).
На послѣдней почтѣ я не успѣлъ высказать вамъ, милостивая государыня, всѣхъ мыслей и чувствъ, которыя возбудило во мнѣ письмо ваше: позвольте договорить теперь. Для меня это дѣло самолюбія: я боюсь въ глазахъ вашихъ попасть къ числу тѣхъ, которые, видя прекрасное, понимаютъ его въ половину или цѣнятъ на вѣтеръ, — боюсь тѣмъ больше, что для меня, послѣ достоинства хорошо дѣйствовать, нѣтъ выше, какъ умѣть понимать хорошее.
Въ дѣйствіяхъ Одесскихъ дамъ я вижу не только доброе дѣло, но, — что по моему мнѣнію еще лучше, — дѣло истинно просвѣщенное. Оно замѣчательно не только въ нравственномъ отношеніи, но и въ общественномъ, какъ новое утѣшительное доказательство, что вообще образованность наша подвинулась впередъ. Здѣсь не одно внушеніе сердца, не одинъ случайный поступокъ, но добрая общественная мысль, раздѣленная многими; не просто состраданіе къ несчастію, безпокоющему насъ своимъ присутствіемъ, но просвѣщенно-сердечное участіе въ дѣлѣ общемъ, — не подложный признакъ того святаго просвѣщенія, которое одно истинное, и которое до сихъ поръ было у насъ еще довольно рѣдко.
Что женщины вообще имѣютъ сердце нѣжное, — это вещь давно извѣстная и такъ обыкновенная, что даже рѣдко вмѣняется въ достоинство, какъ все неизбѣжное, за что благодарятъ судьбу, а не человѣка. Что въ Россіи особенно есть женщины, созданныя съ душею возвышенною, способныя къ дѣламъ прекраснымъ, высокимъ, даже героическимъ, — это также вещь доказанная, и мы въ этомъ отношеніи уже имѣемъ право гордиться передъ многими народами, находя у себя примѣры не одного, не двухъ поступковъ такихъ, отъ которыхъ на душѣ становится вмѣстѣ и тепло и свято. Но сочувствіе съ общественною жизнію у насъ еще ново, и отъ того женщины наши, не смотря на всѣ свои частныя добродѣтели, дѣлаютъ вообще меньше добра, чѣмъ въ государствахъ больше просвѣщенныхъ, и только потому, что тамъ общее чувство заставляетъ ихъ дѣйствовать вмѣстѣ, между тѣмъ какъ у насъ каждая можетъ дѣйствовать только за себя. Чтобы убѣдиться въ этомъ, стоитъ только обратить вниманіе на все добро, произведенное женскими благотворительными обществами въ Пруссіи, въ Баваріи, на Рейнѣ, во Франціи, и особенно въ Англіи и въ Соединенныхъ Штатахъ.