Страница 10 из 59
Если мы рассмотрим историю Церкви с этой точки зрения, то увидим, что вся она история покаяния. Покаялся благоразумный разбойник на кресте — и получил обетование рая. Покаялся сотник Лонгин у Креста — и стяжал Царство через мученический венец.
Когда мы размышляем о собственной «праведности», хорошо бы нам вспомнить этих двоих, проникнуться пониманием их подвига и оставить высокое мнение о себе раз и навсегда, потому что все, что нам нужно,— это, очищая свои духовные чувства покаянием, стараться услышать голос Божий, чтобы исполнять Его благую волю.
Нередко приходится сталкиваться с тем, как новоначальные соблазняются словами молитв: как же так, составляли их святые отцы — и вдруг блудный, грешный и окаянный? Тем более первый из грешных (так говорит о себе святитель Иоанн Златоуст!): не лицемерие ли это? Нет, потому что и Древний Патерик, и святоотеческие творения более позднего времени говорят о том, что вершина смирения — способность ясно видеть свои грехи и добродетели других и потому полагать себя самым грешным из людей. И дело даже не в том, что достижение такого состояния для православного человека чрезвычайно трудно и требует десятилетий, а в том, что человеку неверующему всего этого просто не объяснишь.
Слов нет, у нашей Церкви, у священнослужителей много недостатков, и связанных с духом времени, и проистекающих из падшести человеческой природы. И нам ли этого не знать! Но мы знаем и то, что Господь бережет Свою Церковь от гибели и всегда прощает нас, когда мы с сокрушением исповедуем перед Его лицом свои грехи. Так что не обижаться нам следует на критиков, а жалеть их, сознавая, что их жизнь мучительна, молиться о них и благодарить Бога за то, что открыл нам врата Матери-Церкви.
***
Существует простая, но трудно постигаемая закономерность — человек может заподозрить другого только в том, на что способен сам: дети не распознают изощренный обман, коварство, предательство, а вот мелкая драка им близка и понятна. Поэтому ворох обвинений, предъявляемых Церкви, характеризует не столько ее, сколько обвинителей. Но попробуйте объяснить закосневшим в своей нелюбви и это, и еще то, что нет в Церкви тайного учения и секретных книг.— Невозможно! Барьер. Преодолим ли он? — Безусловно, через покаяние. А если человек признает себя недостойным войти в Церковь? — А достойных и нет, но Господь принимает всех.
Впрочем, здесь следует различать: Он принимает всех, но входящим не следует думать, что благодать освящает все их качества и свойства. Гордыню, презрение к людям, ожесточенность нужно будет если не оставить снаружи, что в один момент сделать невозможно, то осознать как нечто чуждое, не свое — грех. И чем раньше удастся человеку расстаться с эйфорическим заблуждением, с чувством, что он вступил в избранное общество, в тот элитарный клуб, о котором говорилось вначале, тем легче ему увидеть и себя, и Церковь, и мир такими, каковы они на самом деле, а не в его мечтах.
***
Есть еще две вещи, неожиданным образом связанные между собой: желание своей свежей силой «помочь» Церкви «исправиться», а поскольку такое желание обречено на неудачу,— скорое и радикальное разочарование, громкий и вызывающий уход из Церкви. В этом явственно ощущается дух противления, называемый еще диссидентством. Я не политик, не социолог и не могу ответить на вопрос, нужны ли в обществе диссиденты, но, как священнослужитель, могу сказать, что стремление всегда осуждать всех, кто с тобой не согласен в твоей твердой убежденности, что всякая власть от лукавого и потому должна быть оспорена и по возможности свергнута, — душевредно. Царство Небесное не республика, а именно Царство, и в соответствии с его устроением Церковь иерархична. Критическая едкость не только противоречит правильному христианскому устроению души, но и нарушает важный принцип существования Церкви: как же мы можем призывать Господа едиными усты и единым сердцем, если единства не чувствуем и не признаем?
Все это не значит, что мы должны закрывать глаза на свои ошибки, просто у нас есть другой способ их исправлять: мы молимся за себя, за мир, за всех людей, кажутся ли они нам достойными или недостойными. Люди с большим опытом жизни в Церкви, опытом жизни духовной, услышав рассказ о чьем-то недолжном поведении, как правило, и реагируют духовно: «Значит, за него (за нее) нужно особенно молиться»...
«Обидевшиеся на Церковь» чаще всего не носят этой обиды в себе, но стремятся излить ее на других. Универсальным местом для этого становится Интернет. Теоретически такие люди должны были бы составить вторую, обособленную группу критиков Церкви. Но на самом деле различие между людьми «внешними», изначально отрицавшими Церковь, и «церковными эмигрантами» удручающе ничтожно, разве что вторые лучше владеют церковной лексикой: знают слова акафист, кафизма, канон и т. д.
Важнее сходство: и тут то же самооправдание, а не самопознание, то же разочарование в недостаточной элитарности того «клуба», в котором они побывали. «Волшебных изменений», на которые они рассчитывали, с ними не произошло. Хотелось найти духовника, который всю правду увидит и предскажет, что было, что будет, сам определит, что читать и как думать. А духовники все больше говорят: «Молись, исповедуйся, читай Писание, внимай себе». Не получилось так, как представлялось,— значит, нужно махнуть на все рукой и… изливать накопившуюся в душе горечь.
И чем больше знакомишься с порожденной этой горечью публицистикой, тем яснее видишь, что в церковности этих людей отсутствовало главное — Бог, от Которого так просто не уходят. Получается, что в Бога они не верили, о Нем не думали и свое временное пребывание в Церкви с Ним никак не связывали. В мире их представлений не было главного, а следовательно, их вИдение Церкви по сути не отличается от ви€дения тех, кто признает себя неверующим.
А корабль Церкви тем временем плывет из времени в вечность, из падшего мира в нетленный мир Царства Небесного. И управляет им Господь и Спаситель Иисус Христос, всесильный, долготерпеливый и многомилостивый.
Журнал «Альфа и Омега», № 3 (50), 2007 г.
О новом славянском языке богослужения
Разговоры о возможности или невозможности перевода богослужения на современный русский язык идут достаточно давно. Они велись еще на рубеже XIX и XX столетия, время от времени к ним возвращались и после: эта тема далеко не нова. Действительно, для того, кто впервые пришел в православный храм в России, то, что читается и поется в нем, понятно не с первого раза. И проблема «непонятности» церковнославянского богослужения стояла всегда. Мы знаем, что еще святитель Феофан Затворник в своих письмах многократно обращался к своим единомышленникам, к своим духовным чадам и к духовенству с пожеланиями сделать настоящий подарок русскому народу, готовящемуся в его время к празднованию 900-летия крещения Руси, — этим подарком он считал новый славянский перевод всего богослужебного круга. При этом он говорил горькие слова о том, что многие наши священники и даже архипастыри сидят в алтаре и ничего не слышат из того, что читается и поется в храме, поэтому не беспокоятся и не переживают по этому поводу.
Актуальна тема нового славянского перевода и сегодня. Такова жизнь — со временем многое изменяется: люди, условия существования, возникают какие-то вопросы, накапливаются определенные проблемы. Только решаться они должны естественным путем по мере поступления, чтобы это не приводило ни к реформации, ни к революции. В церковной жизни достаточно долго так и было — до XVII века, когда была принята единая редакция богослужебных текстов и церковнославянский язык перестал претерпевать изменения.
Ходил или пешешествовал?
Если мы сравним текст Евангелия времен святых Кирилла и Мефодия (например, Зографского Евангелия) или древних (например, Служебника преподобного Сергия, хранящегося в Государственном историческом музее) с текстом Евангелия и богослужебных книг, которыми мы пользуемся сегодня, то увидим, что разница между ними достаточно ощутима. Это свидетельствует о том, что на протяжении веков церковнославянский текст приспосабливался к общей языковой ситуации и к тем изменениям, которые происходили в русском языке. Уходили сложные синтаксические конструкции, убирались устаревшие непонятные слова и те слова, которые в современном русском языке приобретали негативное значение.