Страница 3 из 59
— Везде и всегда это зависит от человека, потому что если сам человек не проявляет желания, то никакое наличие руководителей не спасет. Каждому из нас надо навсегда запомнить: не будет так, что кто-то возьмет нас за руку и поведет прямо до Царствия Божия. Человек сам должен трудиться, в любых условиях, а если он трудится, Господь ему всегда поможет.
— Случается ли, что люди оказываются вынуждены покинуть братство?
— Да, такое случается; нестроения, к сожалению, возможны везде, где есть живые люди.
— Возможно ли в таком многолюдном монастыре, как Лавра, единодушие братии, ведь часто возникают различные группы, по-разному понимающие пути спасения? Что бы Вы предпочли сами, если бы выбор зависел от Вас: жить в многолюдной обители, с определенной сложившейся традицией или в малочисленном монастыре с простым, ищущим спасения братством?
— Да, в многолюдном братстве такое бывает: возникают различные группы, и это, конечно, задача настоятеля монастыря — сделать так, чтобы между ними не было антагонизма, в противном случае все развалится. Что касается меня, то я не предпочел — меня отправили в Москву, и так волей Божией я уже не живу в монастыре с определенными сложившимися традициями, то есть в Лавре. Однако те годы, которые я провел в ее стенах, дали мне все, что я имею, и я очень благодарен за это Богу и преподобному Сергию.
Вообще Лавра — мой дом. В свое время, как я уже упоминал, я четыре года учился в Болгарии, и у меня была возможность приезжать в Россию на каникулы и зимой, и летом. И я ни разу не ездил к себе домой, к маме, но сразу ехал в Лавру, для меня это и был именно родной дом.
Да, наверное, в жизни Лавры есть недостатки, но я помню ту Лавру, в которой были братия, очень крепкие духовно, помню старых монахов, которые относились к послушникам и очень строго, и в то же время с большой любовью. Лавра для меня всегда будет самым дорогим местом на земле. Я всегда буду с радостью туда приезжать. Думаю, всякому, кто бывал в Троицком соборе, знакомо чувство, охватывающее человека, когда он молится у мощей преподобного Сергия. Это величайшая святыня. Хотелось бы, чтобы вместе с этим было еще и идеально благоустроенное братство. Но, наверное, ничего идеального на свете нет. Повторяю, можно говорить о недостатках, но при этом в Лавре так много духовно высокого и благодатного, что для каждого из нас этого вполне хватит.
— Если человеку трудно жить, например, в Лавре, какой необходим настрой и правило поведения, чтобы все-таки там спасаться?
— Правило — молиться преподобному Сергию, если хочешь спасаться в Лавре. А настрой такой: всех слушаться и верить, что если хочешь спастись, просишь этого у Бога и готов терпеть до конца те условия, в которых находишься, Господь поможет даже в самом неблагоприятном месте. А Лавра сегодня — это хорошее место.
— Какие положительные и отрицательные стороны Вы видите в обучении в духовных учебных заведениях?
— Положительно то, что человек получает систематическое богословское образование, систематические знания о вере и впоследствии может дать отчет в своем уповании (см.: 1 Пет. 3, 15). Отрицательные стороны также есть, как и в любом другом человеческом сообществе, учреждении, организации. В целом я считаю, что учиться необходимо, особенно если речь идет о молодом человеке.
Ежедневное распятие себя...
— Разделяете ли Вы мнение о том, что сейчас, по сути, любой монастырь призван к миссионерскому служению и промыслительно то, что большинство монастырей находятся в городах? Или Вам ближе те, кто считает, что монах должен проводить уединенное жительство вдали от людей, сосредоточившись на молитве и внутренней жизни?
— Да, каждый монастырь сегодня призван к миссионерскому служению. Я совершенно согласен с этим. Хотя, конечно, монаху очень хорошо жить в уединении на лоне природы, но нынешнее время призывает нас всех быть миссионерами. Я знаю несколько монастырей, которые находятся в глухих лесах, но и в них монашествующие тоже вынуждены заниматься миссионерской деятельностью, выходить в ближайшие населенные пункты, общаться с людьми, учить детей, помогать им прийти или возвратиться к вере.
Мы должны проповедовать, показывать пример своей жизнью и сколько есть у нас сил, отдавать их людям. Для современного человека, особенно рефлексирующего, склонного к углубленному, даже не самоанализу, а самокопанию и самоедству, с которыми, к сожалению, мы часто сталкиваемся, такая активная деятельность ради людей будет очень полезна. Она поможет ему забыть о себе, в хорошем смысле этого слова,— забыть не о своем спасении и о своей душе, а об этом самокопании и комплексах.
Я все больше убеждаюсь в том, что человек подвержен двум болезням, или, иначе говоря, две пропасти подстерегают нас по обе стороны монашеского пути. Это, во-первых, нерадение, когда человек начинает искать себе в монастыре место, где можно удобно устроиться, где накормят, напоят, где можно поспать, где есть какие-то привилегии, хотя, конечно, и надо работать. И можно, так устроившись, прожить всю жизнь.
Другая крайность — это когда человек очень активно берется за «внутреннюю духовную жизнь» и в результате просто утопает в тончайших движениях своей души, пытаясь в них разобраться. Хотя преподобный Иоанн Лествичник давно сказал, что новоначальному монаху не полезно пристальное рассматривание и тонкое различение помыслов, и это все читали, но не все могут применить на практике. И потому, если человеку приходится трудиться и отдавать себя людям, это как раз очень помогает, приводит его в некое равновесие.
— Какие добродетели для монаха вы считаете основополагающими, без каких добродетелей он не может состояться?
— Это послушание, смирение, ответственность.
— Что Вы понимаете под ответственностью?
— Ответственность — это когда не хочется идти, но надо — и идешь. Тяжело, плохо, больно, но надо — и идешь. Можно было бы на другого переложить, потому что устал, но помнишь, что другой тоже устал, и поскольку ты все-таки устал меньше, то идешь за этого человека. Я так это понимаю.
— Какие духовные опасности, подводные камни в современных монастырях и окружающем мире, на Ваш взгляд, могут более всего повредить новоначальному послушнику?
— Это очень обширный вопрос. В двух словах на него ответить сложно. Например, в воссоздаваемых монастырях такой опасностью является постоянная занятость стройкой и ремонтом. Это наша общая беда, и я тоже немало вздыхаю по этому поводу, но все-таки надеюсь, что мы не только стройкой заняты, а пытаемся и чему-то другому уделить время. Проблемой, конечно, являются также и эти кампании, связанные с ИНН, переписью населения, паспортами и т.п. Все это очень грустно наблюдать.
Но, наверное, самая большая проблема в современном монастыре другая. Не так давно я беседовал с одним духовно опытным батюшкой, и мы пришли относительно этой проблемы к единому мнению. Человек приходит в храм, в монастырь, он горит желанием отдать всего себя, без остатка Богу и Церкви, готов распяться сегодня же и в прямом, и в переносном смысле. Например, каждый, кто приходил к нам, был преисполнен этого чувства горения и самопожертвования. Оно во многом душевно, характерно именно для новоначальных, естественно и совершенно понятно. И я всегда считал, что моя задача — помочь преобразовать это чувство в постоянное, ровное отношение к своему долгу, своему призванию, дать человеку возможность не потерять этого доброго горения, но в то же время сделать все, чтобы оно превратилось в ровный огонек, который поможет ему плодотворно прожить всю жизнь. Ведь монашество — это не единократное, а постоянное, ежедневное распятие себя и подчинение себя чувству долга.
Бывает, приходит человек к полунощнице в шесть часов и предлагает: а давайте в пять, давайте в четыре, давайте ночью молиться; давайте так, давайте эдак. Посмотришь — ему все интересно, глаза горят, кафизмы и каноны читаются легко. Прекрасно! И так — день, два, неделю, месяц, год, три. А потом становится тяжело. И вот уже кафизмы слушать не хочется, в церковь ноги не идут: спать охота. Это естественно для человека — теряется первоначальное горение. И поэтому очень важно, чтобы настоятель, духовник это горение не эксплуатировали, поскольку вначале на нем можно очень много сделать, горы свернуть, а после человек ломается и уходит. Я, возможно, скажу очень жестокое слово, но иногда можно видеть, как в общинах или монастырях используются — надеюсь, неосознанно — те же принципы, что и в секте, то есть человека берут, пользуются его первоначальным настроем, потом он «выжимается» и в результате сам отпадает; затем набираются новые. Посмотрите, есть монастыри по сто человек, а в год меняется — приходит и уходит — человек сорок. Это очень плохо.