Страница 30 из 39
Увертлив был татарский богатырь, и первый он Леонтия поранил, разрубив ему глубоко плечо левое; но не сдался русский витязь – широко размахнулся он и поразил татарина прямо в грудь. Зашатался, забился на коне Сюнчелей, почуяв, что насмерть ранен; а все же хотелось ему еще раз врага уязвить… Выхватил он нож острый и длинный и метнул в Шушерина. Вонзилось острие храброму витязю в левый бок, там, где кончался доспех верхний. Почуял и московский витязь, что не жить ему уже на белом свете, и гневом закипел против врага лукавого. Стал он его рубить да крошить нещадно, так что не только всадника иссек, а также и коня его, почитай, надвое перерубил. Осилив врага, поскакал Леонтий Шушерин из последних сил в самую густую толпу татарскую и еще с десяток казанцев убил; а потом рухнул он с коня и Богу душу отдал. Не оставили тело его товарищи на поругание татарам: дружно ударили и прогнали казанцев, а мертвого витязя отнесли в стан, где вечером отпели его иереи и земле предали по обряду православному.
Двадцать седьмого августа воевода боярин Михайла Яковлевич Морозов, по повелению царскому, подкатил к турам снаряд огнестрельный и установил его. Тотчас же открылась из-за вала нововозведенного пальба жестокая, и полетели ядра чугунные в стены Казани басурманской. Кроме пушек, изрыгали огонь на татар и малые окопы, прорытые около большого вала: из этих окопов стреляли из пищалей ручных пищальники царские и немало вреда приносили казанцам.
В этот день попал в полон к московским воинам храбрый витязь казанский, по имени Улан-Карамыш. Славился тот витязь казанский Улан силою и удальством: налетел он со своей дружиною прямо на большой полк князя Мстиславского – да там его хорошо встретили… Врезался Улан-Карамыш прямо в середину полков московских и многих храбрых воинов погубил… Когда же ударили на него и с коня сбили, увидели воины московские, что был ранен мурза Карамыш два раза стрелою. Сняли его с коня, подхватили под руки и повели прямо к царю.
Недолго пришлось татарскому витязю дожидаться: горел нетерпением царь узнать, что в бою свершилось. Тотчас же велел он привести пред себя витязя татарского и стал его допрашивать:
– Сильна ли Казань, много ли в ней воинов, не мыслят ли они царю московскому покориться?
Раненый витязь татарский только глазами сверкнул; два слова сказал он толмачу, рядом стоящему.
Спросил царь толмача, что ему пленник поведал.
Низко поклонился толмач и, робея, ответил царю:
– Говорит мурза Карамыш, что не хотят казанцы волей сдаваться, хотят они за свой город умереть!
Нахмурился молодой царь и молвил гневным голосом, озирая своих воевод:
– Знаю я, что упорны князья казанские, что крепки стены города их, что ждет их великая помога от князя Япанчи. Все же не робею я идти на них приступом и с Божией помощью покорю их!
Просили тут воеводы того мурзу Карамыша пыткам предать и от него выведать все тайны казанские; только на то царь не пошел… Помнил он свою кроткую царицу Анастасию Романовну, помнил он, что не любит она мучений людей невинных и всегда просит его миловать их.
На следующий день, по рассказу самого участника осады казанской князя Курбского, совершили татары сильную вылазку, только не из города, а из леса, что окружал Арское поле. Целым полчищем хлынули они оттуда с дикими криками, с воплем пронзительным. Ринулись они прямо на передовой полк царский, ворвались в его стан. Воевода полка передового князь Хилков едва успел на коня вскочить и меч из ножен вынуть. Жестоко пришлось ему с татарами схватиться: с тылу они нахлынули и врасплох московцев застали. Многие были посечены кривыми саблями татарскими, много воинов было пронизано длинными легкими копьями татарскими; не меньше было потоптано быстроногими конями татарскими. Смят был передовой полк, и гибель ему грозила неминуемая… К счастью, подоспели на подмогу другие князья-воеводы: Иван Пронский, Мстиславский, Юрий Оболенский; поспешили они все со своими отрядами на выручку полку передовому. Даже сам царь Иоанн Васильевич озаботился нежданным нападением татарским, на коня сел, свою царскую дружину снарядил и половину ее послал на помощь полку передовому…
Впереди полчищ казанских, что высыпали из леса, красовался на горячем скакуне славный наездник, казанский князь Япанча. Был он доблестным витязем и в бою себе равных не находил. Словно барс лютый, носился он по бранному полю и схватывался то и дело с удальцами московскими. Кто пеший был, тот и не спорил с наездником татарским, только сторонился; а кто успел на коня сесть, вступал с ним в схватку… Много удальцов было в полку передовом, да ни один не одолел князя Япанчу. Одного он сразу с размаху саблей пополам пересек, другого вместе с конем одним налетом богатырским сшиб, третьего и четвертого по очереди рукой железною схватил и поразил ножом острым, выхватив его из-за пояса богатого, золотом сияющего. Наконец не нашлось князю Япанче противника, а сам наездник татарский рассвирепел и раззадорился: налились кровью его глаза узкие, почернело от крови прихлынувшей лицо смуглое, на тонких губах пена показалась, и, как видение страшное, бросился он в самую толпу воинов московских. Там налетел он невзначай на самого воеводу полка передового. Когда-то был князь Хилков славным, удалым бойцом, но с годами отяжелел он, обленился и уже не лез сломя голову во всякую схватку. Однако не утратил он богатырской силы своей, и по-прежнему жил в его теле тучном дух молодецкий. Видя, что налетает на него удалец казанский, приободрился князь и рукой могучей крепче сжал тяжелый меч боевой.
Не успел он размахнуться хорошенько, как нанес ему князь Япанча разом три удара; хорошо закалена была сабля татарская, просекла и проломила она доспех княжеский, и разом из трех ран у тучного князя кровь потекла. Не смутился воевода, не спеша размахнулся он во всю волюшку и татарину ответный удар отвесил. Увертлив был казанский князь, не подставил он головы под меч воеводы тучного; обрушился богатырский удар на скакуна князя Япанчи и, почитай, начисто была отрублена голова у коня горячего. Рухнул конь, а с конем и всадник… Удивился князь Япанча, как на землю упал, но изловчился, на ноги вскочил и снова на врага бросился. И в этом ему удачи не было: князь-воевода успел под саблю его свой щит крепкий подставить, а кроме того, на татарина коня повернул. Тут подоспели на выручку воеводе воины московские, оттеснили князя Япанчу и едва-едва в полон его не взяли. Поспешили на помощь наезднику и его татары толпой летучей; завязалась схватка кровопролитная… В это время подоспели к передовому полку и другие дружины царские… По всему обширному полю Арскому пошла сеча жестокая; поминутно валились с коней всадники, молниями сверкали сабли и мечи обнаженные…
Все прибывали да прибывали дружины московские, оттеснили они наконец татар к самому лесу. Понял князь Япанча, что не удался налет его удалецкий…
Много хвалил потом царь Иоанн Васильевич своих воевод за то, что они не смутились и тыльному наезду татарскому бодрый отпор дали.
После этого дня настало для рати московской трудное время: целую неделю каждый день бились без устали русские воины; не было к стану подвоза, потому что князь Япанча со своими полками летучими никому пути не давал. Казанцы знали, что помогает им удалой наездник, с высокой башни крепостной махали ему стягами разноцветными и указывали, когда на московские полки ударить. Ни минуты покоя не было полкам царским…
Пришел в это трудное время к царю удалой воевода князь Александр Горбатый-Шуйский и сказал:
– Дозволь, царь-государь, слово молвить.
Стал слушать его царь Иоанн Васильевич.
– Дай мне, царь-батюшка, полки надежные и сделаю я западню татарам поганым. Авось, мы того наездника Япанчу поймаем.
Согласился царь.
На другое утро, как высыпали татары из леса и налетели на воинов царских, отступили дружины московские и побежали перед татарами. Обрадовались казанцы и вслед пустились. Далеко ушли они от леса и все Арское поле заполнили своими толпами дикими. Тогда из засады вышел князь Горбатый-Шуйский и ударил прямо в тыл князю Япанче. Стали нещадно рубить татар с двух сторон, оцепили их кольцом крепким; пустились татары к лесу, да немногие добежали, русские всех потоптали да посекли и многих в полон взяли.