Страница 15 из 49
Искать счастье во внешнем — это самый страшный обман демона. Адам искал полноту бытия не в Боге, а во внешнем предмете, в неком плоде, который он в безумии своем счел источником могущества, наслаждения и блаженства. Когда мы ищем смысл жизни и счастье во внешнем, то повторяем роковую ошибку Адама. Обоготворив внешнее, он потерял Бога как внутренний фактор своей жизни. Обоготворяет внешнее страсть. Возвращение от внешнего к внутреннему и от внутреннего к Богу возможно только через молитву. Поэтому учиться молитве — значит учиться спасению. Найти свое собственное сердце — это найти Бога, а найти сердце можно только через Бога и встретиться с Богом можно только в сердце. Войти умом в сердце можно лишь при свете благодати, потому что без Бога глубИны сердца, сокрытые от нас, неведомы нам самим. Это словно сокровище, зарытое в землю; человек точно проходит по знакомому, казалось бы, месту, ступает по нему и не знает, что хранится там.
Это первый предмет для размышления, которое, однако, не имеет ничего общего с медитацией, то есть с самовнушением, для которого, как при гипнозе, необходимо пассивное состояние нашего сознания. Медитация как бы вводит инородное вещество в духовную природу человека.
Второй предмет нашего рассуждения — время действия в плоскости бытия, вечность и время. Все внешнее находится под властью времени, оно не наше, мы только соприкасаемся с ним; наше то, что мы можем удержать. В потоке времени рушится и исчезает все. Мы подобны человеку, сидящему на берегу реки и смотрящему на бегущую волну: он думает, что волна — его, но через мгновение ее уже нет. Жизнь во времени — это низшая форма жизни, это только приготовление к жизни вечной. Великое заблуждение — считать дорогу, уходящую вдаль, своим собственным домом. Истинная жизнь — это жизнь вечная. Там нет потерь, разочарований, чувства своего бессилия, там не перемена, а раскрытие, при этом вечность не какая-то неподвижность: вечность — динамика. Есть два аспекта вечности: вечная жизнь и вечная смерть. Третьего состояния нет. Земная жизнь протекает на фоне вечности, о которой мы забыли. Время будет убрано, как в театре убирают подмостки, и тогда мы неожиданно окажемся в сфере вечности; там человек увидит себя таким, какой он есть. Кто не искоренял в своем сердце богоборческие страсти, у того в сердце царит смерть. Страсть и грех — это не просто слабость (их метафизическая основа — ненависть и богоборчество), это тоже царство — царство сатаны.
Молитва здесь, на земле, дает опыт соприкосновения с вечностью, молитва — это доказательство нашей борьбы с грехом и страстями. Молитвой мы как бы говорим демону: «Я не твой». Человек, чуждающийся молитвы, свидетельствует, что он любит свой грех и не хочет расстаться с ним.
Третий предмет размышления — смерть. Один из парадоксов нашего сознания состоит в том, что мы, повсюду видя смерть, меньше всего думаем о ней в связи со своей собственной жизнью. Нам кажется, что мы как бы исключение из общего правила: все умрут, но нас смерть не коснется. Смерть всегда нежданна, всегда трагична. Одна из причин этого — наша неподготовленность к ней, мы стараемся обмануть себя, чтобы спокойно грешить. В этом отношении мы все похожи на страуса, который, как говорят, спасаясь от врагов, зарывает голову в песок: он ничего не видит и думает, что враги его тоже не видят. Замечательно, что страус — одно из самых быстроногих животных, догнать которое не может даже всадник на коне, и если бы он знал, от кого и как надо спасаться, то сохранил бы себе жизнь. Если бы человек помнил о смерти и готовился к ней покаянием и молитвой, то смерть стала бы для него переходом в вечную жизнь, а не палачом, который вошел в двери его дома, чтобы связать и затем казнить.
Поэтому надо помнить о последнем дне своей жизни, которым может стать любой, даже сегодняшний день. Преподобный Иоанн Лествичник считает память о смерти необходимой для молитвы. Надо спрашивать себя: «Кто ты, зачем пришел сюда, когда и куда уйдешь ты отсюда?». Иоанн Лествичник пишет: «Некоторые говорят, что молитва лучше, нежели память о смерти, я же воспеваю два существа в одном лице»31.
Следующее, о чем необходимо вспоминать, это ад. Ад — это место забвения, это вечное отвержение, там нет ни надежды, ни любви, это море ненависти. Мы содрогаемся, когда читаем повествования о камерах пыток в лагерях и застенках. С какой утонченной жестокостью палачи издеваются над своими жертвами, но тут, по крайней мере, есть конец — смерть, а в аду нет смерти, вернее, там вечная смерть, не имеющая конца. Какими бы жестокими садистами ни были люди, какое бы дикое наслаждение ни находили они в мучениях своих жертв, все же в душе каждого палача иногда просыпается что-то живое и человеческое, хотя бы как воспоминания детства. Но демон куда более страшен, жесток и беспощаден, чем все злодеи, жившие на земле! Он воплощение самого зла. Демон — это черный пламень ненависти к Богу, мстящий Богу в лице Его создания: человек — образ Божий, поэтому, ненавидя Бога, демон ненавидит человека.
Однако самое невыносимое в аду — это не мучение, а скорбь потери: грешник знает, что он потерял, кем он мог быть и кем стал. Но в аду нет уже места покаянию, там демоноуподобление, и потому сознание потери вечной жизни вызывает у грешника ненависть к Богу, подобную ненависти демона. В аду самые близкие по крови люди будут ненавидеть друг друга: там, осужденные на вечную муку, отцы, матери и дети предстанут друг перед другом в образе мерзких и страшных чудовищ. Любить в человеке можно только доброе, действительное или предполагаемое. Рафинированное зло любить невозможно. Зло, когда в нем нет и следов возрождающего добра, подлежит самоуничтожению. Ад — это разлучение, разделение добра и зла. Ад, как и рай, динамичен, но только в аду — процесс распада, там лишь центробежные силы, и грех, раскрываясь в вечности, будет делать каждого грешника все бОльшим и бОльшим подобием сатаны. И античному32, и современному гуманизму одинаково трудно было воспринять учение об аде: они предпочитали считать его либо «педагогическим приемом», либо «жуткой мифологией». На самом деле это апология греха, самоуспокоение грешника, не желающего бороться со своими страстями. Если бы человек знал, как ужасен и мерзок демон, то понял бы, что царство демона — это царство вечной смерти, что грех не просто оскудение добра, но в метафизическом плане — убийство Христа; поэтому нераскаянный грешник — богоубийца.
Грех — это разлучение души с Богом. Бог — Жизнь и Источник жизни, другого источника нет; бессмертие без Бога обращается в смерть.
Последний предмет размышления — райское блаженство. Человек создан для рая: рай — это пребывание с Богом; внутренний рай — это Божественный свет в человеческом сердце. Здесь, на земле, человек чувствует себя изгнанником, он несчастен, страдает, причем это универсальный факт. Внешне благоприятные условия жизни не избавляют от страданий — значит, с человечеством произошло нечто по-настоящему ужасное, раз вся история его превратилась в трагедию. Так может страдать царь, потерявший свое царство. Человек ищет счастья, но нигде не находит его. Философия не указывает пути ни к счастью, ни к истине — это лабиринт: открыв одну дверь, человек видит десять других закрытых, притом, открывая их, он не знает, приближается к выходу или нет. Чувственные удовольствия также не приносят счастья. У людей, всецело предавшихся страстям, угрюмые и мрачные лица. Единственный просвет в жизни человека — это чувство близости к Богу, это те капли духовной радости, которые ощутил человек на молитве, особенно в Таинстве или у чудотворной иконы, и которые живительны для него, как капли воды для погибающего от жажды в пустыне.
Человек ищет истинной любви, но здесь, на земле, он находит иную любовь, болезненную, аффективную, смешанную с грязью страстей, приносящую лишь одно жестокое разочарование за другим, сокрушающую душу. И только в некоторые мгновения своей жизни он чувствует, как прикосновение Божественного перста, другую, чистую, Божественную любовь; ее может дать только Бог, но ей противостоят человеческие страсти. Рай — это любовь души к Богу и Бога к душе. Рай — лучи любви от каждого святого ко всем и от всех к каждому, это настоящий сияющий океан любви.
Встреча двух личностей
Что значит слово «святой», которое мы употребляем не только в литургической, но часто и в обыденной жизни? На основании чего Церковь канонизирует подвижников веры, свидетельствует об их святости и дает нам право обращаться к ним с молитвой?