Страница 11 из 41
А когда начинаю писать стихи, то превращаюсь в вакханку. Я чувствую себя медиумом каких-то сил, которые подсказывают мне то, что я не испытывала никогда». И она повторила то, о чем я уже говорила: «Поэзия – это магия, которая как бы выводит заклятиями призраки из глубин нашей души».
Это было еще одной из причин, почему я бросила читать когда-то любимые мной стихи символистов и вообще стала сдержанно относиться к искусству.
Духовник спросил:
– Почему же вы спрашивали меня при первых встречах о том, в чем убедились сами?
Дама ответила:
– Не думайте, что я хотела испытать вас. Я желала убедиться в понятом мной еще больше. Ведь вы сами говорили, что и зажившие раны долго болят.
Духовник сказал:
– Мы начали беседу с Григория Богослова, а неожиданно очутились в компании Бальмонтаxl и Блокаxli.
Дама ответила:
– Неприятная компания, что и говорить, да еще когда рядом с ними Бодлерxlii и Верленxliii. Парижская богема совсем портит настроение. Разрешите продолжить разговор в следующий раз.
Духовник сказал:
– Охотно разрешаю.
Дама ответила:
– В этом вы всегда с готовностью идете мне навстречу.
Часть 11
Через месяц дама пришла снова. Она сказала:
– Прежде всего я должна попросить у вас прощения за ложь, которую повторяю каждый раз при встрече с вами. Я говорю, что пришла на минуту, а эта «минута» растягивается на несколько часов. Поэтому будьте откровенны со мной, скажите прямо: «Время истекло» – и считайте визит оконченным.
Духовник ответил:
– Ваши слова напомнили мне правило тибетского этикета, вернее, приема посетителей у Далай-ламыxliv: человек должен успеть в течение трех минут изложить суть своей проблемы и после того, как получит ответ от Далай-ламы, быстро покинуть приемный зал. Если он промедлит, то двое слуг Далай-ламы, стоящих с бичами в руках, начинают хлестать его по спине.
Как вы знаете, я принципиально против теософских заимствований из других религий, но мне иногда кажется, что этот обычай, как исключение, хорошо бы перенять у тибетцев нашим духовникам, попадающим в словесную ловушку. Впрочем, вы понимаете, что я говорю не о вас, а о людях, которые ежедневно надоедают священникам вопросами: «Что значит сон, который приснился этой ночью?» или «На каком базаре лучше купить продукты?» и т.п.
Дама ответила:
– Благодарю вас за такую лестную ассоциацию, но позвольте воспользоваться тем, что у вас пока нет тибетца с бичом, и спокойно поговорить с вами. Впрочем, я думаю, что на Тибет отправляться не стоит; можно при желании выбрать послушницу, которая будет, не хуже тибетца, выпроваживать гостей, забывших о времени в вашей келии.
Духовник заметил:
– Как я знаю, в дворянском обществе считалось неприличным сразу с порога говорить о деле. Надо было вначале обменяться любезностями, расспросить о здоровье, вспомнить о погоде, а потом уже сказать, зачем ты пришел, так что я вполне удовлетворен вашим вступлением и внимательно слушаю вас.
Дама продолжила:
– В прошлый раз мы начали разговор о святом Григории Богослове. Я сказала, что его творения – это особый род поэзии, который не возбуждает эмоций, не наполняет душу образами и картинами, и в то же время это не поэзия рассудка, если таковая вообще может существовать. Вы заметили, что это поэзия мистических созерцаний. Я хотела сопоставить поэзию святого Григория с мирской лирикой, чтобы лучше понять их коренное различие. И тут какая-то волна захватила меня и увлекла куда-то в сторону: я вспомнила то прошлое и безвозвратно ушедшее, которое хотела бы забыть. Способность забывать – великое благо; это дар не меньший, чем способность помнить.
Духовник ответил:
– Вы говорили, что больше всего из духовных писателей полюбили Иоанна Златоуста. Я так же считаю, что его толкование на Евангелие от Матфея лучшее из того, что мне приходилось читать после Священного Писания. Иоанн Златоуст проникнут евангельским духом; его слова исходят из глубины его души, и потому они проникают в глубину души тех, кто читает его творения. Они подобны лучу, идущему от сердца к сердцу. Иоанн Златоуст даже в поздних произведениях сохранил этот огонь, присущий молодости. Он весь в порыве, весь в борьбе, весь в духовном полете. А святой Григорий Богослов даже в ранних своих творениях кажется умудренным годами старцем. Для него жить – значит размышлять и созерцать. Поэтому его поэзия – это не музыка чувств, не философия медитирующегоxlv рассудка, а именно созерцание, язык духа, но окрашенный задумчивой скорбью его души. Эта тихая грусть о бренности мира может звучать как элегия.
Вы отметили законченность и совершенство каждой фразы святого Григория Богослова. Вместе с тем язык его очень лаконичен, если можно так выразиться: в нем больше мысли, чем слов, в нем нет лишних украшений, но – красота созерцания. В языке Григория есть еще одна драгоценная черта – это осторожность. Он знает пределы человеческого ведения именно потому, что достиг их. Он умеет вовремя остановить полет крылатых коней, которые возносят ум его, как пророка Илию, к небесам. Он будто говорит: здесь граница, а остальное мы узнаем в вечности.
Дама сказала:
– Я вспомнила миф об Икаре, который приблизился к солнцу и, опаленный его жаром, упал, разбившись о землю. У него не было мудрости Григория.
Духовник ответил:
– Участь Икара – это участь еретиков, которые, понадеявшись на свои силы, на проницательность и мощь своего рассудка, хотели сравняться с ангельскими умами в познании Бога. Они поверили в грезы своего интеллекта и впали в заблуждение – в область духовной смерти.
Дама сказала:
– Святой Григорий напоминает мне ювелира, который оттачивает свои слова, как грани алмаза. В стихах святого Григория отсутствует рифма. Мне кажется, что рифма сама по себе дает душе некое наслаждение и затемняет сознание; человек ожидает гармонии и симметрии звуков и отдается им. А у святого Григория место рифмы занимает гармония не звуков, а мысли. У него в его сокровенных созерцаниях существуют какие-то внутренние параллели и симметрии, но, что это такое, я не могу понять. В святом Григории живет великий поэт, однако его стихи невозможно исследовать посредством филологического анализа. Они, как живые существа, не поддаются анализу, или, говоря по-иному, стихи Григория похожи на цветы мимозы, на которые можно смотреть на расстоянии, не прикасаясь рукой.
Духовник ответил:
– Чтобы понять стихи святителя Григория, надо в молитве подражать ему. Я забыл предупредить вас, что перед чтением святых отцов надо обязательно помолиться и попросить самого святого отца помочь понять его слово.
Дама спросила:
– Три вселенских учителя и три великих каппадокийца – это одно и то же?
Духовник ответил:
– Нет. В число вселенских учителей входит святой Иоанн Златоуст не каппадокиец, а сирийский грек, а в числе трех каппадокийцев, кроме Василия Великого и Григория Богослова,– второй Григорий, епископ города Ниссыxlvi, брат Василия Великого.
Дама спросила:
– А нужно ли мне прочитать книги Григория Нисского? Я думаю, что у сына Николая Ломидзе они обязательно будут.
Духовник ответил:
– Не советую. Но если бы даже я порекомендовал вам его труды, то вы все равно не смогли бы «разгрызть» этот «твердый орешек», несмотря на ваше светское образование и дар схватывать на лету мысль своего собеседника. У вас все-таки «молочные зубы». Григорий Нисский, по сравнению со своим братом Василием, более философ, чем богослов, и в то же время мистик. Однако если мистика Василия Великого опиралась на созерцания и проверялась богословием, то у его брата она ищет опору для своего выражения в философии. Она не соединена с философией, а переплетена с ней, как переплетены нити в одном клубке. Это огромный корабль с неисправным рулем, который делает на своем пути неожиданные повороты и зигзаги. Язык у Григория Нисского тяжелый и громоздкий, фразы его перегружены, в них недостает внутренней гармонии, которая соединила бы разнородные части в одно целое. Его оригинальность, в сущности говоря, представляет собой зависимость от античных философов. Для святых отцов поздненикейского периода философия является служанкой богословия. Для Григория Нисского она подруга богословия, и потому случается, что уводит его от дороги куда-то в лес. Мистическое чувство Григория Нисского, не пройдя через тесноту аскезы, как у его великого брата, получает неточную интерпретацию.