Страница 7 из 41
– Я прочитала Флоренского – то, что смогла достать. Я и так не считаю себя достаточно воцерковленной, а книга «Столп и утверждение истины»xiv отбросила меня назад, в мир моей прежней жизни. Я увидела в ней христианство и Церковь в какой-то далекой перспективе, и Церковь мне показалась похожей не на наш храм, а на античное здание с колоннами. Мне показалось, что в этой Церкви никто не молится, а в ее дворах ходят философы, одетые в тоги, и горячо о чем-то беседуют и спорят, указывая пальцами куда-то в пустое небо. В этой книге нет тепла, в ней холод мрамора, на котором высечены какие-то таинственные знаки. Впрочем, я испытала чувство некоторого поэтического наслаждения, словно читаю не теодицеюxv богослова, а стихи Брюсоваxvi или мистерии Пшибышевскогоxvii. Эта книга источает тонкий запах оккультизма. Я давно распрощалась с декадансомxviii в поэзии, а теперь неожиданно для себя встретилась с ним в богословии. Флоренский поражает своей эрудицией, но в то же время она ничего не поясняет, а подавляет читателя. Ученость Флоренского похожа на ученость средневекового алхимика, которая выросла из магии.
Духовник спросил:
– Вы знаете, что Флоренский в свое время писал стихи?
Дама ответила:
– Я его стихов не читала, но полагаю, что они внешне безукоризненны, как стихи Готьеxix, и похожи на вырезанные из камня надгробия – красивые и никому не нужные.
Духовник спросил:
– А как вам нравится его учение о Софииxx?
Дама ответила:
– В молодости я посещала теософскийxxi кружок Николая Ломидзе. Там мы занимались чтением оккультной литературы, различных руководств по йоге и устраивали спиритические сеансы. Затем я стала ходить в церковь и, сравнивая состояние, которое испытывала прежде на спиритических сеансах,– состояние погружения в демоническую мистику, похожего на игру с огнем, состояние наполняющее душу несбыточными мечтами, а сердце тайной гордыней,– и то, что я ощущала в храме, пришла к выводу, что надо порвать с прежними друзьями, как разрывают знамением креста заколдованный круг. Поэтому я и пришла к вам, как ребенок, но только отравленный ядом, который он принимал в течение нескольких лет. Вы спрашивали меня, слушалась ли я, исполняла ли то, что вы говорили. Внешне слушалась, носила камушек во рту, исполняла молитвенное правило, но внутри беспрерывно протестовала против учения Церкви. В то же время я понимала, что это – искушение, что во мне говорит старая теософская закваска. Знаю, что мои сомнения – это волны, которые выплескивает на поверхность души море той языческой лжи, в которой я жила.
Духовник сказал:
– К этому надо добавить и то, о чем вы умолчали. В вас восстают не только прежние теософские представления и идеи, но еще и ваши страсти, которым очень хотелось бы оправдать себя через теософию. Мой друг, священнослужитель, рассказывал, что в детстве читал Шиллераxxii и Гетеxxiii, а в юности увлекся символистамиxxiv, акмеистамиxxv и прочей декадентской гнилью. Потом он понял, что все это лишь магия слов, явления демонизма, и обратился к Церкви. Он принял монашество, и перед ним открылся мир другой, чистой красоты. Он говорил, что совершенно забыл то, что читал раньше, и любил повторять слова одного средневекового философа: «Бог по Своему могуществу может уничтожить прошлое так, как если бы его не существовало». Но затем он впал в какое-то искушение, начал возражать своему духовному отцу и нарушал молитвенное правило. Однажды, нерадиво помолившись, он приготовился ко сну и вдруг, к своему удивлению, обнаружил, что в его душе стали звучать стихи, которые он читал когда-то, будто открылись шлюзы памяти и муть потекла из них. Он исповедал это своему духовнику, покаялся в непослушании и стал более внимательно относиться к своей внутренней жизни.
Прошло некоторое время, и эти воспоминания снова исчезли, словно облако, развеянное ветром, как тают утром ночные тени.
Прошло еще некоторое время, и ему на глаза попалась какая-то заумная философская книга. Он стал читать ее, сам не зная зачем, и повторилось то же искушение. Неожиданно ему вспомнилась оперная ария, притом не какая-нибудь серьезная, а из «Севильского цирюльника». Какая связь между антологией немецкой философии и «Севильским цирюльником» – трудно определить, но, думаю, причина одна: молитва ослабла, благодать отошла, око ума опустилось от Бога к земле, и вскрылись раны, которые казались уже зарубцевавшимися.
Я полагаю, что после Страшного Суда Господь уничтожит греховное прошлое у спасенных, а пока благодать только скрывает грехи человека.
Дама спросила:
– Случайно вы и ваш друг не одно и то же лицо?
Духовник ответил:
– Нет. У меня с юности отвращение к философии «нового времени», особенно к немецкой, что-то вроде аллергии: до головной боли и тошноты. Я предпочту «Севильского цирюльника» Фихтеxxvi или Гегелюxxvii, так что в этом отношении вы можете быть спокойны.
Дама сказала:
– Простите, что я задаю не относящиеся к делу вопросы, но ведь я все-таки женщина, и поэтому вы должны быть снисходительны ко мне. Женщина, даже когда исповедуется перед духовником, старается заглянуть в его душу, интуитивно увидеть его, «высветить» его внутреннюю жизнь и захватить его в свое эмоциональное поле. Женщина может многое не понять, но она компенсирует это за счет какого-то внутреннего чутья. Даже задавая метафизические вопросы, она исследует своего собеседника; придя к врачу, женщина готова подсказывать ему рецепты, а затем, если представится случай, лечить его. Поэтому учтите мой комплекс, чтобы затем не обращать на него внимания.
Теперь возвращаюсь к вашему вопросу, как я отношусь к учению Флоренского о Софии. Скажу откровенно, я не понимаю этого учения и даже не попыталась понять его. Но помню, когда я посещала теософский кружок, наш руководитель устраивал чтения, после которых давал свои пояснения и комментарии по поводу прочитанного; у него специально были выписаны цитаты из древних гностиков. Ломидзе, так была его фамилия, владел немецким языком и некоторые исследования, в том числе переводы с греческого на немецкий, вторично переводил на русский. Когда он читал выдержки из гностических трактатов, мне было скучно. Из вежливости я делала вид, что слушаю, то есть старалась не слушать. Мне все это казалось какой-то мрачной фантазией, игрой огромных мертвых теней. Но эти тени падали не сверху вниз, а снизу вверх и застилали небо. Некоторые из присутствовавших на таких лекциях выражали свое восхищение и говорили о том, что гностикиxxviii интеллектуально намного выше христианских писателей. Они говорили, что гностики Валентинxxix и Василидxxx – я уже не помню других имен – это гении, которые будут поняты в будущем. Однако мне в это время было тоскливо. С той поры я смутно запомнила учение о Софии. Я спросила как-то свою подругу: что же, в конце концов, София? Она ответила:
– Скажу тебе по секрету, это – женский бог, и служить ему должны не мужчины, а мы, женщины; у Софии должны быть не священники, а жрицы.
Эти слова для меня звучали как шутка, но подруга говорила об этом с вдохновением, даже глаза ее горели каким-то странным, «кошачьим» блеском. Когда я читала Флоренского, то мне попадалось имя «София», и вспоминались слова моей подруги: «София – это женский бог, который в будущем откроет себя миру»,– слова, произнесенные с революционным пафосом. Я никогда не была феминисткой, как некоторые женщины из моего круга. Феминизм внушал мне чувство отвращения. В древности скифские племена сооружали около дорог изваяния – высеченные из каменных глыб человеческие фигуры; они состояли из туловища и головы, но рук и лица у них не было. Нельзя было разобрать, мужчина это или женщина; их называли «каменные бабы». Феминизм представлялся мне производством каменных баб. Женщины хотели сравняться с мужчинами и превращались в какие-то грубые, бесформенные существа. Теряя женскую красоту, они не получали мужской силы; теряя тонкость и изящество души, они не приобретали широты мужского рассудка. Феминистки, которые демонстративно подчеркивали свое равенство с мужчинами тем, что ездили на велосипедах по улице с папиросой в зубах, казались мне предательницами женского достоинства, какими-то живыми карикатурами. Поэтому я предпочитала пропускать те страницы у Флоренского, где говорилось о Софии.