Преподобный Серафим Саровский/ Библиотека Golden-Ship.ru преподобный СЕРАФИМ САРОВСКИЙ

Да и легко ли ему теперь, после 16 лет, оторваться от сладкого безмолвия и возвратиться в обитель?

Привыкший к безусловному послушанию, о. Серафим не мог сойти с этой, спаситель­ной для многих, стези. Но еще меньше он мог оставить «блаженное безмолвие». Выход он, подобно Григорию Богослову, нашел в сред­нем пути: он решил жить в монастыре, как бы в пустыни, быть вместе с другими телом, но безмолвствовать духом. Преподобный решил жить в обители - в затворе: так сочетаются и внешнее послушание и внутреннее безмолвие.

Лишь увеличится сила подвига, ибо в монасты­ре хранить безмолвие духа, даже в затворе, бу­дет труднее.

Брат передал настоятелю, как дело было. отец-настоятель, может быть, узрел в этом молчании признак своей воли, велел послуш­нику в следующее воскресенье повторить ему решение собора.

Принеся пищу на будущую неделю, послуш­ник повторил предложение. На этот раз о. Се­рафим благословил брата и вместе с ним при­шел в монастырь. Это было 8 мая 1810 года, после 15-летнего пребывания о. Серафима в дальней пустыньке, на 51-м году его жизни.

Вступив в монастырские врата, после 15-ти летнего пребывания в пустыне, о. Серафим, не заходя в свою келью, отправился прямо в боль­ницу. Это было днем, до наступления всенощ­ной. Когда ударили в колокол, преподобный явился на всенощное бдение в храм Успения Богородицы. Весть об этом быстро распро­странилась среди братии: удивились, но и об­радовались они, что батюшка решился опять жить среди них.

Но удивление их возросло еще более, ко­гда произошли следующие обстоятельства: на другой день преподобный Серафим пришел, по обычаю, в больничную церковь к ранней литургии и причастился Святых Христовых Таин, а оттуда направился к отцу игумену Нифонту, и получил от него благословение жить в затворе в своей монастырской келье. После этого пошел он в свою прежнюю келью и затворился в ней.

Жизнь его и внутренне и внешне проходи­ла приблизительно так же, как и в пустыньке. Разница заключалась лишь в том, что он уже никого решительно не принимал, ни с кем не говорил. Кроме того, он не мог уже по-преж­нему заниматься здесь и физическим трудом, уделял этому лишь малое время. И потому весь и всецело отдался только молитве, богомыслию, чтению слова Божия и святых от­цов, освободившись от всяких иных забот и попечений.

Келья его была узкая, тесная, два маленьких окна ее выходили на овраг. Постелью служил мешок с песком и камнями, обрубок пня заме­нял сиденье. Кучка дров лежала перед печкой, которая никогда не топилась. Для себя отец Се ра фим не употреблял огня, и только перед иконой Божией Матери «Умиление», которую он называл «Всех радостей Радость», горела неугасимая лампада.

Питьем его была одна вода, а в пищу он употреблял только толокно да кислую капусту. Все это доставлял ему живший рядом с ним по келье монах, о. Павел. Затворник, чтобы ник­то не видал его, накрывал себя большим по­лотном; и, взявши блюдо, стоя на коленях, как бы принимая пищу из рук Божиих, уносил ее в келью. Там, подкрепивши себя пищею, посуду ставил на прежнее место, опять скрывая лицо себе под полотном.

Случалось так, что старец и вовсе не являлся брату; и носивший пищу опять уносил все, что было предложено: ста­рец оставлял себя без вкушения пищи.

одеждой преподобному служил неизменно один и тот же белый холщовый балахон и чер­ная крашеная шапочка. На груди его висело медное Распятие, благословение матери; а на плечах, под балахоном, он носил для умерщвле­ния плоти, поддерживаемый веревками, боль­шой пятивершковый железный крест. Вериг и власяницы он никогда не носил, и говорил впо­следствии вопрошавшим его о пользе ношения вериг: «Кто нас оскорбит словом или делом, и если мы переносим обиды по-евангельски -вот и вериги наши, вот и власяница».

Нес преподобный и другие подвиги. Как и в пустыньке, о. Серафим совершал все ежеднев­ные службы, кроме литургии, и выполнял свое келейное правило. В остальное время он пре­давался подвигу умной молитвы, творя попере­менно то молитву Иисусову, то Богородичную.

Занятие словом Божиим во время затво­ра, естественно, было увеличено, так как труд нести было невозможно и, следовательно, оставалось свободное от молитв время. Как рассказывал он впоследствии: «Вот я, убогий Серафим, прохожу Евангелие ежедневно: в по­недельник читаю от Матфея от начала до кон­ца, во вторник - от Марка, в среду - от Луки, в четверг - от Иоанна, в последние же дни разделяю Деяния и Послания Апостольские, и ни одного дня не пропускаю, чтоб не прочи­тать Евангелия и Апостола дневного и святому.

Через это не только душа моя, но и самое те­ло услаждается и оживотворяется оттого, что я беседую с Господом, содержу в памяти моей жизнь и страдание Его, и день и ночь славо­словлю, хвалю и благодарю Искупителя моего за все Его милости, изливаемые к роду челове­ческому и ко мне, недостойному».

Во время чтения Священного Писания пре­подобный часто погружался в продолжительное созерцание Господа умом и удостаивался див­ных видений. Вот что он рассказывал впоследс­твии послушнику Ивану Тихонову: «Однажды я услаждался словом Господа моего Иисуса Христа, где Он говорит: в дому Отца Моего обите­ли многи суть (Ин. 14: 2). На этих словах Христа Спасителя я, убогий, остановился и возже­лал видеть оные небесные обители, и молил Господа, чтобы он показал мне их.

Пять дней и пять ночей провел я в бдении и молитве, прося у Господа благодати сего видения, и Господь не лишил меня, убогого, Своей милости. он испол­нил мое желание и прошение: я был восхищен в эти обители, только не знаю - с телом или кроме тела, - Бог весть, - это непостижимо, - и видел неисповедимую красоту райских селений и живущих там». При этом он добавлял: «Ах, если бы ты знал, какая радость, какая сладость ожидает душу праведного на небеси, то ты ре­шился бы во временной жизни переносить вся­кие скорби, гонения и клевету с благодарением.

Если бы самая эта келья наша была полна чер­вей и если бы эти черви ели плоть нашу во всю временную жизнь, то со всяким желанием надо­бно бы на это согласиться, чтобы не лишиться той небесной радости, какую уготовал Бог любя­щим Его. Там нет ни болезни, ни печали, ни воз­дыхания, там сладость и радость неизглаголан-ная, там праведники просветятся, как солнце».

Беседуя с послушником, о. Серафим замол­чал, склонился вперед, голова его с закрытыми глазами поникла долу, и простертою дланью правой руки он тихо водил напротив сердца. Лицо его постепенно изменялось и издавало чудный свет; и, наконец, до того просветилось, что невозможно было смотреть на него: на ус­тах же и во всем выражении его была такая ра­дость и восторг небесный, что поистине можно было назвать его в это время земным Ангелом и небесным человеком.

Во все время таинствен­ного своего молчания он как будто что-то созер­цал с умилением и слушал с изумлением.

Величайшим утешением для преподобного было святое причащение. Во все праздничные и воскресные дни Святые Тайны приносились ему после ранней обедни очередным священ­нослужителем из той же больничной церкви в келью, чтобы не нарушать его затвора. Тогда преподобный Серафим сверх обычного сво­его белого балахона надевал монастырскую мантию, холщовую епитрахиль и поручи.

При появлении Святых Даров падал ниц и с тре­петною радостью причащался. В остальные дни ему приносили часть антидора, собствен­но для него нарочно отделяемую.

Чтобы никогда не забывать о часе смерт­ном, чтобы яснее представить и ближе видеть его пред собою, о. Серафим изготовил себе гроб из цельного дуба и поставил его в сенях затворнической кельи. Здесь старец часто мо­лился, готовясь к исходу от настоящей жизни. И после затвора не раз просил саровских ино­ков: «Когда я умру, умоляю вас, братия, поло­жите меня в моем гробе!»

Преподобный провел в строгом затворе около пяти лет, а затем несколько ослабил его. Поначалу он стал выходить по ночам на свежий воздух. однажды брат, несший послу­шание монастырского будильщика, встав ра­нее утрени, ходил близ соборного храма, где почивают почитаемые отцы и пустынники саровские. И оттуда он в ночной тьме увидел перед кельей о.

Серафима какого-то челове­ка, который двигался быстро взад и вперед. осенив себя крестным знамением, брат на­правился туда и увидел самого затворника. Чуть слышно произнося молитву Иисусову, он тихо, но быстро переносил поленницу дров с одного места на другое, ближе к ке­лье. обрадованный видением преподобного, послушник бросился к ногам его и, целуя их, просил благословения.

- оградись молчанием и внимай себе! - ска­зал ему батюшка. И, благословив счастливого наблюдателя, скрылся в свою келью.

Но при этом преподобный хранил себя от человекоугодия. однажды к монастырскому престольному празднику Успения Богородицы приехал епископ Иона, впоследствии экзарх Грузии. Желая видеть затворника, о котором молва давно уже доходила и до далеких покоев тамбовских архиереев, он, в сопровождении игумена, о. Нифонта, и других лиц, направил­ся к келье о. Серафима.