Страница 56 из 126
-- Вы у Капернаумова стоите! -- сказал он, смотря на Соню и смеясь. -- Он мне жилет вчера перешивал. А я здесь, рядом с вами, у мадам Ресслих, Гертруды Карловны. Как пришлось-то!
Соня посмотрела на него внимательно.
-- Соседи, -- продолжал он как-то особенно весело. -- Я ведь всего третий день в городе. Ну-с, пока до свидания.
Соня не ответила; дверь отворили, и она проскользнула к себе. Ей стало отчего-то стыдно, и как будто она обробела...
Разумихин дорогою к Порфирию был в особенно возбужденном состоянии.
-- Это, брат, славно, -- повторял он несколько раз, -- и я рад! Я рад!
"Да чему ты рад?" -- думал про себя Раскольников.
-- Я ведь и не знал, что ты тоже у старухи закладывал. И... и... давно это было? То есть давно ты был у ней?
"Экой ведь наивный дурак!"
-- Когда?.. -- приостановился Раскольников, припоминая, -- да дня за три до ее смерти я был у ней, кажется. Впрочем, я ведь не выкупить теперь вещи иду, -- подхватил он с какой-то торопливою и особенною заботой о вещах, -- ведь у меня опять всего только рубль серебром... из-за этого вчерашнего проклятого бреду!..
О бреде он произнес особенно внушительно.
-- Ну да, да, да, -- торопливо и неизвестно чему поддакивал Разумихин, -- так вот почему тебя тогда... поразило отчасти... а знаешь, ты и в бреду об каких-то колечках и цепочках все поминал!.. Ну да, да... Это ясно, все теперь ясно.
"Вона! Эк ведь расползлась у них эта мысль! Ведь вот этот человек за меня на распятие пойдет, а ведь очень рад, что разъяснилось, почему я о колечках в бреду поминал! Эк ведь утвердилось у них у всех!.."
-- А застанем мы его? -- спросил он вслух.
-- Застанем, застанем, -- торопился Разумихин. -- Это, брат, славный парень, увидишь! Неуклюж немного, то есть он человек и светский, но я в другом отношении говорю неуклюж. Малый умный, умный, очень даже неглупый, только какой-то склад мыслей особенный... Недоверчив, скептик, циник... надувать любит, то есть не надувать, а дурачить... Ну и материальный старый метод... А дело знает, знает... Он одно дело, прошлого года, такое об убийстве разыскал, в котором почти все следы были потеряны! Очень, очень, очень желает с тобой познакомиться!
-- Да с какой же стати очень-то?
-- То есть не то чтобы... видишь, в последнее время, вот как ты заболел, мне часто и много приходилось об тебе поминать... Ну, он слушал... и как узнал, что ты по юридическому и кончить курса не можешь, по обстоятельствам, то сказал: "Как жаль!" Я и заключил... то есть все это вместе, не одно ведь это; вчера Заметов... Видишь, Родя, я тебе что-то вчера болтал в пьяном виде, как домой-то шли... так я, брат, боюсь, чтоб ты не преувеличил, видишь...
-- Что это? Что меня сумасшедшим-то считают? Да, может, и правда.
Он напряженно усмехнулся.
-- Да... да... то есть тьфу, нет!.. Ну, да все, что я говорил (и про другое тут же), это все было вздор и с похмелья.
-- Да чего ты извиняешься! Как это мне все надоело! -- крикнул Раскольников с преувеличенною раздражительностию. Он, впрочем, отчасти притворился.
-- Знаю, знаю, понимаю. Будь уверен, что понимаю. Стыдно и говорить даже...
-- А коль стыдно, так и не говори!
Оба замолчали. Разумихин был более чем в восторге, и Раскольников с отвращением это чувствовал. Тревожило его и то, чт Разумихин сейчас говорил о Порфирии.
"Этому тоже надо Лазаря петь, -- думал он, бледнея и с постукивающим сердцем, -- и натуральнее петь. Натуральнее всего ничего бы не петь. Усиленно ничего не петь! Нет, усиленно было бы опять ненатурально... Ну, да там как обернется... посмотрим... сейчас... хорошо иль не хорошо, что я иду? Бабочка сама на свечку летит. Сердце стучит, вот что нехорошо!.."
-- В этом сером доме, -- сказал Разумихин.
"Важнее всего, знает Порфирий иль не знает, что я вчера у этой ведьмы в квартире был... и про кровь спрашивал? В один миг надо это узнать, с первого шагу, как войду, по лицу узнать; и-на-че... хоть пропаду, да узнаю!"
-- А знаешь что? -- вдруг обратился он к Разумихину с плутоватою улыбкой, -- я, брат, сегодня заметил, что ты с утра в каком-то необыкновенном волнении состоишь? Правда?
-- В каком волнении? Вовсе ни в каком не в волнении, -- передернуло Разумихина.
-- Нет, брат, право, заметно. На стуле ты давеча сидел так, как никогда не сидишь, как-то на кончике, и все тебя судорога дергала. Вскакивал ни с того, ни с сего. То сердитый, а то вдруг рожа как сладчайший леденец отчего-то сделается. Краснел даже; особенно, когда тебя пригласили обедать, ты ужасно покраснел.
-- Да ничего я; врешь!.. Ты про что это?
-- Да что ты, точно школьник, юлишь! Фу, черт, да он опять покраснел!
-- Какая ты свинья, однако ж!
-- Да ты чего конфузишься? Ромео! Постой, я это кое-где перескажу сегодня, ха-ха-ха! Вот маменьку-то посмешу... да и еще кой-кого...
-- Послушай, послушай, послушай, ведь это серьезно, ведь это... Что ж это после этого, черт! -- сбился окончательно Разумихин, холодея от ужаса. -- Что ты им расскажешь? Я, брат... Фу, какая же ты свинья!
-- Просто роза весенняя! И как это к тебе идет, если б ты знал; Ромео десяти вершков росту! Да как ты вымылся сегодня, ногти ведь отчистил, а? Когда это бывало? Да ей-богу же ты напомадился! Нагнись-ка!
-- Свинья!!!
Раскольников до того смеялся, что, казалось, уж и сдержать себя не мог, так со смехом и вступили в квартиру Порфирия Петровича. Того и надо было Раскольникову: из комнат можно было услышать, что они вошли смеясь и все еще хохочут в прихожей.
-- Ни слова тут, или я тебя... размозжу! -- прошептал в бешенстве Разумихин, хватая за плечо Раскольникова.
V.
Тот уже входил в комнаты. Он вошел с таким видом, как будто изо всей силы сдерживался, чтобы не прыснуть как-нибудь со смеху. За ним, с совершенно опрокинутою и свирепою физиономией, красный как пион, долговязо и неловко, вошел стыдящийся Разумихин. Лицо его и вся фигура действительно были в эту минуту смешны и оправдывали смех Раскольникова. Раскольников, еще не представленный, поклонился стоявшему посреди комнаты и вопросительно глядевшему на них хозяину, протянул и пожал ему руку все еще с видимым чрезвычайным усилием подавить свою веселость и по крайней мере хоть два-три слова выговорить, чтоб отрекомендовать себя. Но едва только он успел принять серьезный вид и что-то пробормотать -- вдруг, как бы невольно, взглянул опять на Разумихина и тут уже не мог выдержать: подавленный смех прорвался тем неудержимее, чем сильнее до сих пор сдерживался. Необыкновенная свирепость, с которою принимал этот "задушевный" смех Разумихин, придавала всей этой сцене вид самой искренней веселости и, главное, натуральности. Разумихин, как нарочно, еще помог делу.
-- Фу, черт! -- заревел он, махнув рукой, и как раз ударил ее об маленький круглый столик, на котором стоял допитый стакан чаю. Все полетело и зазвенело.
-- Да зачем же стулья-то ломать, господа, казне ведь убыток! -- весело закричал Порфирий Петрович.
Сцена представлялась таким образом: Раскольников досмеивался, забыв свою руку в руке хозяина, но, зная мерку, выжидал мгновения поскорее и натуральнее кончить. Разумихин, сконфуженный окончательно падением столика и разбившимся стаканом, мрачно поглядел на осколки, плюнул и круто повернул к окну, где и стал спиной к публике, с страшно нахмуренным лицом, смотря в окно и ничего не видя. Порфирий Петрович смеялся и желал смеяться, но очевидно было, что ему надо объяснений. В углу на стуле сидел Заметов, привставший при входе гостей и стоявший в ожидании, раздвинув в улыбку рот, но с недоумением и даже как будто с недоверчивостью смотря на всю сцену, а на Раскольникова даже с каким-то замешательством. Неожиданное присутствие Заметова неприятно поразило Раскольникова.
"Это еще надо сообразить!" -- подумал он.
-- Извините, пожалуйста, -- начал он, усиленно законфузившись, -- Раскольников...
-- Помилуйте, очень приятно-с, да и приятно вы так вошли... Что ж, он и здороваться уж не хочет? -- кивнул Порфирий Петрович на Разумихина.
-- Ей-богу, не знаю, чего он на меня взбесился. Я сказал ему только дорогой, что он на Ромео похож, и... и доказал, и больше ничего, кажется, не было.
-- Свинья! -- отозвался, не оборачиваясь, Разумихин.
-- Значит, очень серьезные причины имел, чтобы за одно словечко так рассердиться, -- рассмеялся Порфирий.
-- Ну, ты! следователь!.. Ну, да черт с вами со всеми! -- отрезал Разумихин и вдруг, рассмеявшись сам, с повеселевшим лицом, как ни в чем не бывало, подошел к Порфирию Петровичу.