Преступление и наказание

-- Это вы правду сказали, что у меня есть знакомые, -- подхватил Свидригайлов, не отвечая на главный пункт, -- я уж встречал; третий ведь день слоняюсь; и сам узнаю, и меня, кажется, узнают. Оно конечно, одет прилично и числюсь человеком не бедным; нас ведь и крестьянская реформа обошла: леса да луга заливные, доход-то и не теряется; но... не пойду я туда; и прежде надоело: хожу третий день и не признаюсь никому... А тут еще город! То есть как это он сочинился у нас, скажите пожалуйста! Город канцеляристов и всевозможных семинаристов! Право, я многого здесь прежде не примечал, лет восемь-то назад, когда тут валандался... На одну только анатомию теперь и надеюсь, ей-богу!

-- На какую анатомию?

-- А насчет этих клубов, Дюссотов, пуантов этих ваших или, пожалуй, вот еще прогрессу -- ну, это пусть будет без нас, -- продолжал он, не заметив опять вопроса. -- Да и охота шулером-то быть?

-- А вы были и шулером?

-- Как же без этого? Целая компания нас была, наиприличнейшая, лет восемь назад; проводили время; и все, знаете, люди с манерами, поэты были, капиталисты были. Да и вообще у нас, в русском обществе, самые лучшие манеры у тех, которые биты бывали, -- заметили вы это? Это ведь я в деревне теперь опустился. А все-таки посадили было меня тогда в тюрьму за долги, гречонка один нежинский. Тут и подвернулась Марфа Петровна, поторговалась и выкупила меня за тридцать тысяч сребреников. (Всего-то я семьдесят тысяч был должен.) Сочетались мы с ней законным браком, и увезла она меня тотчас же к себе в деревню, как какое сокровище. Она ведь старше меня пятью годами. Очень любила. Семь лет из деревни не выезжал. И заметьте, всю-то жизнь документ против меня, на чужое имя, в этих тридцати тысячах держала, так что задумай я в чем-нибудь взбунтоваться, -- тотчас же в капкан! И сделала бы! У женщин ведь это все вместе уживается.

-- А если бы не документ, дали бы тягу?

-- Не знаю, как вам сказать. Меня этот документ почти не стеснял. Никуда мне не хотелось, а за границу Марфа Петровна и сама меня раза два приглашала, видя, что я скучал. Да что! За границу я прежде ездил, и всегда мне тошно бывало. Не то чтоб, а вот заря занимается, залив Неаполитанский, море, смотришь, и как-то грустно. Всего противнее, что ведь действительно о чем-то грустишь! Нет, на родине лучше: тут, по крайней мере, во всем других винишь, а себя оправдываешь. Я бы, может, теперь в экспедицию на Северный полюс поехал, потому j'ai le vin mauvais [а я в пьяном виде нехорош (фр.)], и пить мне противно, а кроме вина ничего больше не остается. Пробовал. А что, говорят, Берг в воскресенье в Юсуповом саду на огромном шаре полетит, попутчиков за известную плату приглашает, правда?

-- Что ж, вы полетели бы?

-- Я? Нет... так... -- пробормотал Свидригайлов, действительно как бы задумавшись.

"Да что он, в самом деле, что ли?" -- подумал Раскольников.

-- Нет, документ меня не стеснял, -- продолжал Свидригайлов раздумчиво, -- это я сам из деревни не выезжал. Да и уж с год будет, как Марфа Петровна в именины мои мне и документ этот возвратила, да еще вдобавок примечательную сумму подарила. У ней ведь был капитал. "Видите, как я вам доверяю, Аркадий Иванович", -- право, так и выразилась. Вы не верите, что так выразилась? А знаете: ведь я хозяином порядочным в деревне стал; меня в околотке знают. Книги тоже выписывал. Марфа Петровна сперва одобряла, а потом все боялась, что я заучусь.

-- Вы по Марфе Петровне, кажется, очень скучаете?

-- Я? Может быть. Право, может быть. А кстати, верите вы в привидения?

-- В какие привидения?

-- В обыкновенные привидения, в какие!

-- А вы верите?

-- Да, пожалуй, и нет, pour vous plaire... [чтобы угодить вам (фр.)] То есть не то что нет...

-- Являются, что ли?

Свидригайлов как-то странно посмотрел не него.

-- Марфа Петровна посещать изволит, -- проговорил он, скривя рот в какую-то странную улыбку.

-- Как это посещать изволит?

-- Да уж три раза приходила. Впервой я ее увидал в самый день похорон, час спустя после кладбища. Это было накануне моего отъезда сюда. Второй раз третьего дня, в дороге, на рассвете, на станции Малой Вишере; а в третий раз, два часа тому назад, на квартире, где я стою, в комнате; я был один.

-- Наяву?

-- Совершенно. Все три раза наяву. Придет, поговорит с минуту и уйдет в дверь; всегда в дверь. Даже как будто слышно.

-- Отчего я так и думал, что с вами непременно что-нибудь в этом роде случается! -- проговорил вдруг Раскольников и в ту же минуту удивился, что это сказал. Он был в сильном волнении.

-- Во-от? Вы это подумали? -- с удивлением спросил Свидригайлов, -- да неужели? Ну, не сказал ли я, что между нами есть какая-то точка общая, а?

-- Никогда вы этого не говорили! -- резко и с азартом ответил Раскольников.

-- Не говорил?

-- Нет!

-- Мне показалось, что говорил. Давеча, как я вошел и увидел, что вы с закрытыми глазами лежите, а сами делаете вид, -- тут же и сказал себе: "Это тот самый и есть!"

-- Что это такое: тот самый? Про что вы это? -- вскричал Раскольников.

-- Про что? А право, не знаю про что... -- чистосердечно, и как-то сам запутавшись, пробормотал Свидригайлов.

С минуту помолчали. Оба глядели друг на друга во все глаза.

-- Все это вздор! -- с досадой вскрикнул Раскольников. -- Что ж она вам говорит, когда приходит?

-- Она-то? Вообразите себе, о самых ничтожных пустяках, и подивитесь человеку: меня ведь это-то и сердит. В первый раз вошла (я, знаете, устал: похоронная служба, со святыми упокой, потом лития, закуска, -- наконец-то в кабинете один остался, закурил сигару, задумался), вошла в дверь: "А вы, говорит, Аркадий Иванович, сегодня за хлопотами и забыли в столовой часы завести". А часы эти я, действительно, все семь лет, каждую неделю сам заводил, а забуду -- так всегда, бывало, напомнит. На другой день я уж еду сюда. Вошел, на рассвете, на станцию, -- за ночь вздремнул, изломан, глаза заспаны, -- взял кофею; смотрю -- Марфа Петровна вдруг садится подле меня, в руках колода карт: "Не загадать ли вам, Аркадий Иванович, на дорогу-то?" А она мастерица гадать была. Ну, и не прощу же себе, что не загадал! Убежал, испугавшись, а тут, правда, и колокольчик. Сижу сегодня после дряннейшего обеда из кухмистерской, с тяжелым желудком, -- сижу, курю -- вдруг опять Марфа Петровна, входит вся разодетая в новом шелковом зеленом платье, с длиннейшим хвостом: "Здравствуйте, Аркадий Иванович! Как на ваш вкус мое платье? Аниська так не сошьет". (Аниська -- это мастерица у нас в деревне, из прежних крепостных, в ученье в Москве была -- хорошенькая девчонка.) Стоит, вертится передо мной. "Охота вам, говорю, Марфа Петровна, из таких пустяков ко мне ходить, беспокоиться".

-- "Ах бог мой, батюшка, уж и потревожить тебя нельзя!" Я ей говорю, чтобы подразнить ее: "Я, Марфа Петровна, жениться хочу". -- "От вас это станется, Аркадий Иванович; не много чести вам, что вы, не успев жену схоронить, тотчас и жениться поехали. И хоть бы выбрали-то хорошо, а то ведь, я знаю, -- ни ей, ни себе, только добрых людей насмешите". Взяла да и вышла, и хвостом точно как будто шумит. Экой ведь вздор, а?

-- Да вы, впрочем, может быть, все лжете? -- отозвался Раскольников.

-- Я редко лгу, -- отвечал Свидригайлов, задумчиво и как бы совсем не заметив грубости вопроса.

-- А прежде, до этого, вы никогда привидений не видывали?

-- Н.. нет, видел, один только раз в жизни, шесть лет тому. Филька, человек дворовый, у меня был; только что его похоронили, я крикнул, забывшись: "Филька, трубку!" -- вошел, и прямо к горке, где стоят у меня трубки. Я сижу, думаю: "Это он мне отомстить", потому что перед самою смертью мы крепко поссорились. "Как ты смеешь, говорю, с продранным локтем ко мне входить, -- вон, негодяй!" Повернулся, вышел и больше не приходил. Я Марфе Петровне тогда не сказал. Хотел было панихиду по нем отслужить, да посовестился.

-- Сходите к доктору.

-- Это-то я и без вас понимаю, что нездоров, хотя, право, не знаю чем; по-моему, я, наверно, здоровее вас впятеро. Я вас не про то спросил, -- верите вы или нет, что привидения являются? Я вас спросил: верите ли вы, что есть привидения?