Страница 8 из 18
Ах, беда! Креста не приняв, детки и взрослые без брака живут, а почивших в полях, в огородах, в погребах тайно в ночи хоронят. Нет уж, говорю, свободы уже и за деньги! Тут в панстве христианском православные люди большую неволю терпят, чем под турецкой неволей! Ибо оршане бедные за то, что новую церковь в братстве своем построили, двести червоных золотых подканцлеру за печать давали. А соколяне сто червонных золотых и пятьдесят коров в фольварк особы одной за дозволение только давали. И иные также много чего истратили, но ничего не добились.
Как и в прошлые времена, противники правды святой умышленно (под воздействием духа злого), желая уничтожить тут в панстве христианском веру православную греческую, от сейма к сейму. безбожно утесняли, и возмущая сеймы, откладывали принятие конституций, не дозволяя, чтобы обиженная справедливость обрела.
То всё увидев и уразумев, я, убогий, по дару Духа Святого (как тому простым сердцем верую) шел на постоялый двор за «Панну Марию» через новое городище в Варшаве, размышляя в себе через имя Иисус Христово, в сердце моем вычерченное, от ревности исповедания православного говоря «О Боже справедливый! Как это весы несправедливости уже-уже к самому долу опустились? Вот-вот отцы наши старшие веры православной об умножении хвалы Божией ревновать не будут; уже все ее как будто стыдятся. И что больше — некоторые ради славы и свободы мира сего, латинством и многим о себе разумением обмануты будучи (ах беда же!), из веры правдивой к иной вере, как Смотрицкий , Скуминович и иные, тайно переходят. И уже немало кто из латинников наших милых, право, в один струп слившись, уже в косность людям простым веру истинную и Церковь Восточную вменяют, и словно бы благочестиво, вопиют: «О. и та, о и та вера есть добрая!» А того быть не может, чтобы много вер было добрых. ибо написано: «Един Господь, едина вера, едино крещение» и прочее.
Так размышляя, увидел вдруг деву, от костела «Панны Марии» как бы в отчаянии обнаженную бегущую и вопиющую великим криком, руки заломив за голову: «Погибла! Взяли у меня с ложа изголовье и покрывало!» И помыслил я про себя через имя Иисус Христово: «Так теперь Церковь православная тут в панстве христианском плачется, будучи окрадена злодеями полуденными (то есть униатами проклятыми), похитившими ложе мысленное Соломоново и обнажившими ее от покрова ее прекрасного» Ибо в тот час изменник какой-то, злодей и кощунник какой-то Касьян Безухий издал книжку, обнажая таинства пресвятые Церкви православной Восточной. То мысля, когда поравнялся с той девой, дал ей червонный золотой, говоря: «Купи себе, что можешь». И пал тут же на меня Дух Святой в слезах жалости, и долго о том ревниво плакал.
Потом на господе у Русина, пекаря, в коморке, когда совершал акафист к Пречистой Богородице, тогда на тех именно словах: «От всех нас бед свободи», весьма повелительный голос от образа Пречистой Богородицы слышан был таковой: «О Афанасий! Ходатайствуй теперь на сейме с образом Моим, в Кресте изображенным Купятичским, перед Королем и Речью Посполитой, грозя праведным гневом и страшным судом Божиим, который истинно вот-вот наступит, если сие не увидят. Пускай же во-первых унию эту проклятую навечно уничтожат, ибо это первое нужно. и может еще все будет благополучно».
В повелении Пречистой Богородицы и силе честного Креста о имени Иисуса Христа, как это и объясняется, в году 1643, права имея достаточные. как игрок некий, имеющий карту хорошую, и как Илия пророк, ревностью о православной вере в Варшаве на Сейме вальном образ Пречистой Богородицы, в Кресте изображенный Купятичский, в семи экземплярах, на полотне написанный, с историей московской (о верности в том Вашей Королевской милости, Пану мне милостивому, свидетельствуя) и с надписью на предостережение от гнева Божиего и Страшного суда Его вместо ходатайства от Церкви Восточной, в замке и в избе передал магистрату и присутствующей Вашей милости, Пану мне милостивому, и некоторым весьма важным лицам сам лично, а в рыцарском кругу через диакона моего некоторым особам также важным, подали и вслух, согласно смотрению Божию, права наши предъявляя, вопияли.
«Наияснейший Королю Польский, Пан мой милостивый! Вот такую неправду и обиду несносную имеем: не хотят нам, людям правоверным, в делах богоугодных церковных привелеев запечатать, не хотят нас согласно прав сохранить верными Вашей Королевской милости . И это уже пятьдесят лет вера истинная и Церковь Восточная под вами, владыками христианскими, в Королевстве Польском ради приобретений унии проклятой сверх меры притеснения терпит. И это с помощью и по начинанию ненавистных капланов римских, а наиболее иезуитов наиболее мудрых. Те иезуиты, стремления человеческие в детках малых льстивыми словами на науки лицемерные и на титулы высокие направив, в школах комедии устраивая, в костелах кафедры имея и книжки переиначенные, измышленные обманом сатанинским, издавая, безбожно людей простых в поругание предают потакателям своим и преследуют правоверных христиан, сами будучи неправоверными».
Я, убогий Афанасий, назавтра в субботу, согласно советов некоторых панов сенаторов, сам пришел с диаконом моим Леонтием, к пану Опалинскому, маршалку, напоминая о своем деле. А от пана маршалка был послан к его милости ксендзу бискупу познаньскому, по имени Андрей Шолдровский, человеку весьма уважаемому, о котором и его милость отец наш митрополит Могила говорил (когда был я в Киеве — слышал): «Добрый то есть мой приятель». Тот вечером приехав из Сената от Вашей Королевской милости, то утешение велел нам объявить, что Король, Пан наш милостивый, приказал запечатать тот привилей, которого мы требовали. Прийдите утром к ксендзу подканцлеру, а теперь идите на господу.
Я, убогий Афанасий, от отцов своих старших к запечатанию привилея не был допущен и в злых словах обвиненный, за сумасшедшего выдан, а заодно ко всему (Пане Боже им прости) обруганный, оплеванный и осмеянный и обвиненный остался, за то самое, что я им наперед не доложил, составляя те ходатайства (если это необходимо докладывать о таких таинах Божиих).
Ах беда, мудрые от латинства до чего дошли! Уже ничему веры не имеют и воли Божией не допускают, однако во всем на себя и на разум свой положившись, свою волю исполняют и своя своих уничижают. Ибо там, в Варшаве тут же на Долгой улице, на дворе постоялом у единоверного Вашей Королевской милости по имени Ян Желязовский, несколько недель до разъезда сейма под арестом меня с диаконом моим Леонтием держали и удручали. С этой неволи я никаким способом (в деле таком знаменитом церковном, которое вопиет, согласно воли Божией) к рассудку их духовному привести и добиться не мог, и ревностью Дома Божиего воспылав и в себе воссвирепев, не будучи помешанным и при этом имея имя Иисус Христово на сердце моем начертанное, только для вразумления старших моих отцов, добровольно, не жалея обнажить себя и в болоте вымазаться, да только Церковь, возлюбленная Христова, одета и очищена была, сумасшедшим будто учинившись, из-под ареста сам вышел нагим, только клобук и парамант для знака монашеского на себе имея, в болоте весь выплескался и, посохом себя бия,. по улицам варшавским бегал и вопиял громким голосом: «Беда проклятым и неверным! Беда проклятым и неверным!!
Vae maledictus et infidelibus!» Что челядь владычняя обнаружив в господе, вслед меня побежали и бегущего меня уже к воротам краковским (ибо хотел я и на рынок и в костелы забегать и вопиять те же слова, — а это было в день Благовещения, — по новому : «Беда, беда проклятым и неверным!»); там тогда под брамою меня обложили.и свалив в грязь, по колено и еще более глубиной, стояли надо мной с великим стечением людей долгое время, пока из господы воз не привезли. Тогда я, убогий Афанасий, словно бы мертвым став, великий холод терпел (а был то месяц март), и уже едва живой был на возе на двор постоялый господский привезен и снова под арест заключен.
Я, убогий Афанасий, обвинен будучи за ходатайства мои через образ Пречистой Богородицы, в Сенат поданные, и за обнажение мое ради Церкви Христовой, словно быв сумасшедшим, начинанием какого-то Даниловича, писаря владычнего, от старших отцов (меня, впрочем, согласно места и сейма в деле том судить ненадлежащих) был осужден, низложен, из священства и игуменства своего извергнут.
И уже при отъезде из Варшавы, не зная, куда меня деть, был посылаем из господы в господу: от отца владыки к игумену луцкому, от того к старшему виленскому, от господы снова к отцу Косову за Вислу реку челном перевезен, из-за Вислы повторно в Варшаву препроважен к отцу старшему Виленскому, господу над банею имеющего. Старший виленский, отъезжая, приказал челяди своей отдать меня отцу Шитику под надзор. Тот в третий раз перевез меня через Вислу. Оттуда я желал приглядеть, чтобы запечатали привилей (согласно приказа бискупского) у подканцлера. Не поверив мне в то, отцы мои старшие спровадили меня из Варшавы в Киев.