Происхождение религии (фрагменты)

Мы причисляем антропологию к тем формам науки, которые уже вошли в современную традицию и оказыва­ют влияние на нее. По иронии судьбы антропология возникла в той заброшенной области непознанного, к которой сейчас относят исследование психики. Британ­ская Ассоциация предпочла отвергнуть антропологиче­ские записки, охарактеризовав их как «пустые мечты, основанные на россказнях путешественников». Не вызы­вает сомнений, что Британская Ассоциация отвергла бы и записки о ясновидении как пустые мечты, основанные на сплетнях старых баб или истерическом бреде. Конеч­но, изучение этих тем затрудняется обилием выдумок и фальшивок, именно поэтому антропология должна была бдительно охранять себя от «россказней путешественни­ков», от европейского непонимания первобытных идей, от современных понятий и научных теорий, которые неосознанно переносились на варварские привычки, ри­туалы, традиции и обычаи. Человек, ondoyant et divers[1], может быть предметом изучения как для антропологии, так и для психологии. Но человек (особенно дикий чело­век) не может быть вырван из сложных условий его жизни и быть изучен, как изучается вещество в ходе химического эксперимента в лаборатории. Кроме того, мы не можем застать человека в его «первобытном» состоянии, так как его интеллектуальное развитие нача­лось далеко за рамками тех культур, которые мы сейчас можем наблюдать у самых слаборазвитых народов.

Сле­довательно, материал, с которым имеет дело антрополо­гия, весьма неустойчив; свидетельства, на которых она основывается, требуют самого скептического критициз­ма, а многие антропологические выводы при отсутствии исторических данных, относящихся к далекому прошло­му, неизбежно должны быть гипотетичными.

В силу этих веских доводов официальная наука дол­гое время смотрела подозрительно на антропологию. Ее сторонники не считались настоящими учеными, более того, из–за всеобщего презрения, на них смотрели как на «конченных людей», интеллектуальных изгоев, привер­женцев одной дикой идеи. С позиций научного мышле­ния, антропологи или этнологи были бандой субъектов, которые невнятно бормотали о змеином и фаллическом культах, об учениях аркайтов, о десяти затерянных пле­менах, которые могут внезапно объявиться в самых не­ожиданных местах. Утверждалось, что антропологи ис­пытывают восхищение от нечестивых ритуалов грязных дикарей и пытаются найти рациональное объяснение тому, что в принципе не может быть объяснено. Изгнан­ники, отверженные, парии науки с неизбежностью попа­ли в эту странную компанию. Но подобно тому, как аркайты и затерянные племена стояли у колыбели ан­тропологии, вокруг изучения психических явлений, ко­торое также не признавались официальной наукой, рас­полагались угрожающие фигуры эзотерических будди­стов, сатанистов, оккультистов, представителей христи­анской науки, спиритуалистов и астрологов.

Наконец, в этом сумасшествии было обнаружено ра­циональное зерно и даже выявлен некоторый метод. В нем содержалась идея эволюции. Признание, после мно­гочисленных насмешек, палеолетических орудий релик­тами человеческой культуры, по всей видимости, помог­ло антропологии проникнуть в священный круг уза­коненного знания. Ее разработки давали обилие иллю­страций к учению м–ра Дарвина. Современные авторы, пишущие на эту тему, опираются главным образом на малосистематизированные взгляды своих предшествен­ников в XVIII в. — Гоге, де Бросса, Миллара, Фонтенеля, Лафито, Буланже, а иногда даже Юма и Вольтера. Явля­ясь первопроходцами, эти мыслители не были знакомы с историей изучения психики, в частности с идеями таких месмеристов и магнетистов, как Пейзекур, Аморетти,

Риттер, Эллиотсон, Мэйо, Грегори. Они всегда следовали тем же путем, каким впоследствии шли Лёббок, Тайлор, Спенсер, Бастиан, Фрэзер, а не тем, каким пошли Гёр- ней, Рише, Майерс, Жане, Дессуар, фон Шренк–Нотцинг. Но первые исследователи были в гораздо меньшей сте­пени озабочены проблемой метода и проблемой досто­верности.

Достоверность! Она была камнем преткновения для антропологии. В поздних работах м–ра Макса Мюллера мы все еще слышим эхо былых сетований. Вы найдете у столь любезных для вас дикарей, — говорит м–р Макс Мюллер, — все, что'вам нужно, и это критическое сужде­ние (по отношению к некоторым антропологам) вполне оправдано. Вы можете, вооружившись карандашом, бег­ло просмотреть несколько книг путешественников и по­добрать те примеры, которые будут подтверждать вашу точку зрения. Предположим, учитывая рассматривае­мую в настоящее время тему, что вы придерживаетесь теории, согласно которой у дикарей можно обнаружить проблески веры в Высшее Бытие. Вы без труда найдете свидетельства, подтверждающие эту теорию. Предполо­жим, вы захотите показать, что у дикарей совсем отсут­ствуют религиозные идеи; и для этой точки зрения вы найдете достаточно свидетельств. Но ваши выводы будут сплошь и рядом основываться на показаниях наблюдате­лей, которые не знают языка туземцев, которые имеют пристрастие к той или иной теории, которые подверже­ны тем или иным предрассудкам.

Можно ли строить науку на таких шатких основаниях, учитывая к тому же, что дикари иногда желают ублажить путешественников или мистифицировать их, что иногда дикари отвечают наобум или сознательно умалчивают о своих самых свя­щенных институтах, что они, наконец, могли никогда не обращать внимания на интересующий путешественника предмет?

На все эти совершенно естественные возражения м–р Тайлор дает следующий ответ[2]. Свидетельства нужно собирать, тщательно изучать, проверять аналогично тому, как это делается в других областях знания. Иссле­дователь, «разумеется, должен самым тщательным обра­зом убеждаться в достоверности тех авторов, которых он цитирует, и, если возможно, добывать различные указа­ния для проверки каждого сообщения». Затем м–р Тай- лор, следуя аргументации Миллара, выдвинутой еще в XVIII в.[3], говорит о «проверке повторяемостью», о не­преднамеренном совпадении свидетельств. Если средне­вековый магометанин в Татарии, иезуит в Бразилии, уэслеяниц на островах Фиджи (от себя можно доба­вить — шериф в Австралии, пресвитерианец в Цен­тральной Африке, траппер в Канаде) сходятся в описа­нии аналогичного обряда или мифа в столь разных стра­нах и в разное время, то невозможно считать такое совпадение случайностью или обманом. «В настоящее время таким путем подтверждаются важнейшие этно­графические факты».

К этому можно добавить, что даже тогда, когда идеи дикарей неясны для нас, мы часто можем изучать их, анализируя те институты, в которых данные идеи нахо­дят свое воплощение[4].

Таким образом, антропологические факты, подобно психологическим или любым другим фактам, должны подвергаться тщательной проверке и всестороннему ана­лизу. Следует настойчиво выявлять противоречащие друг другу факты. Нет ничего столь далекого от науки, как выхватывание какого–либо рассказа путешественника, подтверждающего вашу теорию, и игнорирование свиде­тельств, возможно, более ранних или более поздних, или лучше изученных, которые опровергают эту теорию.

Сказанного вполне достаточно, чтобы показать отно­шение антропологии к проблеме достоверности и утвер­ждать, что, если м–р Макс Мюллер имел в виду опре­деленную часть антропологов, то его позиция вполне оправдана. Именно по этой причине мы будем в своей аргументации придерживаться линии, которая четко прослеживается в подлинно научной и точной книге м–ра Тайлора «Первобытная культура».

Совсем недавно vix aut ne vix quidem[5] выбравшись из холодной тени научного презрения, антропология усвои­ла высокомерные манеры своих сестер в семействе наук по отношению к Золушке, роль которой выпало играть изучению психики. Золушка должна шептать свои сказ­ки, выгребая золу из очага, в то время как другие сестры едут на бал и танцуют с провинциальными мэрами на праздниках Британской Ассоциации. Это невеликодушно и достойно сожаления, так как антропологические запис­ки содержат в себе богатый материал, который еще не подвергался психологическому исследованию. Я не знаю работ известных антропологов, посвященных гипнозу или родственной ему практике у низших народов, не считая бедного содержанием трактата г–на Бастиана «Психоло­гические наблюдения за естественными народами»[6]. И все же мы обладаем большим массивом спорадической информации о психических феноменах у диких людей, которую можно найти в работах путешественников и даже в монументальной тайлоровской «Первобытной культуре». Однако м–р Тайлор, как мы увидим в даль­нейшем, считает этот вопрос не заслуживающим внима­ния или, по крайней мере, выносит за рамки своих исследований решение вопроса о том, являются ли сверх­нормальные феномены, в которые верили дикари, и па­раллельные им феномены, в которые верят цивилизо­ванные люди, фактами реального опыта или нет.