Происхождение религии (фрагменты)

Мы можем только теоретизировать и выдвигать более или менее правдоподобные 'гипотезы о первых проявлениях у человека веры в Бога и в духов­ные существа. Мы до сих пор не обнаружили людей, чье сознание было бы tabula rasa[11] по отношению к вере.

Самые ранние верования м–р Тайлор называет ани­мизмом, и этот термин может вызвать некоторые возра­жения, однако термин «спиритуализм» вызывает еще больше возражений, поскольку его узурпировала одна из разновидностей современных суеверий. Этот анимизм «в его полном развитии включает веру в души и в будущую жизнь, в управляющие божества и подчинен­ных им духов». По мнению м–ра Тайлора, как впрочем и по мнению м–ра Хаксли, анимизм в своих низших (и ранних) формах едва ли имеет точки соприкосновения с этикой. Его «духи» не имеют отношения к добродетели. Эта сторона вопроса будет рассмотрена позже, но пре­дварительно мы можем отметить, что этические идеи, судя по описаниям жизни аборигенов Австралии, при­сутствовали в религиозных мистериях (Bora), которые были учреждены и исполнялись в честь богов того или иного племени. Но эту тему мы оставим для заключи­тельных глав.

М–р Тайлор, однако, рассматривает анимизм главным образом как «древнюю и повсеместно распространенную философию, теоретической частью которой является вера, а практической — поклонение». Допустим, что данный анимизм или вера в духовные существа являет­ся самой ранней формой и минимумом религиозной веры, но каково тогда происхождение анимизма? Как будет видно в дальнейшем, под анимизмом м–р Тайлор подра­зумевает не ту ранее сформулированную и имплицитно, а чаще всего эксплицитно и осознанно принимаемую теорию, согласно которой все вещи подвергаются оду­шевлению и персонификации[12]. Судя по поведению ма­леньких детей и по мифам дикарей, древний человек мог полуосознанно распространять свое восприятие личного, несомненно, реального и одушевленного существования на всю известную ему природу. Не только животные, но и растительный мир, и даже неорганические предметы могли рассматриваться им как личности точно такие же, как он сам. Ребенок (возможно лишь потому, что его учат так делать) бьет непослушный стул, а в древней мифоло­гии все объекты персонифицированы. Но такое в гораздо большей степени чувствование, чем теория, могло, по всей видимости, существовать у людей еще до того, как они выдвинули гипотезы о «духах», «призраках» или душах. Именно происхождение этих гипотез, т. е. ани­мизма, интересует м–ра Тайлора.

Что же тогда является источником анммизма? Он возникает на основе самых ранних размьлшлений по поводу «двух групп биологических проблем».

1) В чем состоит различие между живым телом и мертвым; каковы причины бодрствования, сна, транса, болезни и смерти?

2) Что представляют собой человеческие образы, ко­торые являются в снах и видениях?[13]

Здесь следует отметить, что м–р Тайлор совершенно правильно проводит различие между «снови: дениями» и «видениями» во время бодрствования или «ясновидения- ми». Такое различие проводится даже туземцами Ав­стралии. Например, один из курнаев утверж. дал, что его ямбо или душа может покидать тело во в ремя сна и видеть то, что находится на отдаленном ра сстоянии, а также умерших людей. Но «обычный человек мог об­щаться с призраками только во время сна, Есолдуны же могли делать это и в часы бодрствования». Колдун в действительности способен (или прикидываетгся, что спо­собен) к галлюцинаторному восприятию призраков умер­ших, когда он находится в состоянии бодрстзования. «У кулинов, обитающих на реке Уиммера, од. ин человек стал колдуном после того, как он, будучи мальчиком, увидел призрак своей матери, сидящий на е? е могиле»[14]. Эти факты доказывают, что дикари, находящиеся на низших ступенях культурного развития, проводят фор­мальное различие между обычными сновиден: иями и гал­люцинациями в часы бодрствования, но именно это отри­цается многими исследователями.

Так, м–р Герберт Спенсер делает чрезмер но широкое обобщение, утверждая, что дикари не обладают языком, позволяющим им сказать: «Мне снилось, чтю я видел», вместо: «Я видел» (Принципы социологии,»с. 150). Это может быть доказано только примерами такж1Х несовер­шенных языков, но м–р Спенсер их не приводит[15]. Во многих рассуждениях диких людей встречаются настоль­ко тонкие метафизические идеи, что их моячно сравни­вать с идеями Гегеля. Кроме того, даже в австралийских языках есть глагол «видеть» и существительное «сон». Следовательно, ничто не мешает дикому человеку ска­зать: «Я видел во сне» (insomnium, evurcviov).

Мы видели также, что австралийцы проводят сущест­венное различие между галлюцинациями во время бодр­ствования (человек видит призраков, когда он не спит) и обычными галлюцинациями во время сна. Любой человек может видеть их, человек же, который видит призраков наяву, отмечен печатью колдуна.

В то же время живость сновидений у некоторых дикарей, как свидетельствует м–р Турн в своей книге «Индейцы Гайаны», а также последующее смешение сно­видений и реального опыта являются установленными фактами. Уилсон говорит о подобном смешении снов и действительности у некоторых негров, а м–р Спенсер иллюстрирует такое смешение на примере маленьких детей. Они, как мы знаем, более склонны к сомнамбулиз­му, чем взрослые люди. Я не уверен, что спонтанный сомнамбулизм, наблюдающийся у дикарей, изучался должным образом. И все же я показал, что самые отста­лые дикари могут и в действительности проводят суще­ственное различие между сновидениями и галлюцинаци­ями во время бодрствования.

Опять же человек, вглядывающийся в кристалл, чьи телепатические способности будут обсуждаться позже (гл. V), получал возможность совершать это действие лишь потому, что раньше он проявил во время бодрство­вания свою восприимчивость к галлюцинациям.

В своих ранних размышлениях о жизни и душе дикие люди опирались не только на так легко забываемые сновидения. Они включали в них поразительный и более запоминающийся опыт бодрствования, и мы вместе с м–ром Тайлором согласны с этим суждением.

Размышляя над такими явлениями, древние дикари- философы должны были сделать следующие выводы: 1) человек имеет «жизнь» (которая временно оставляет его, когда он спит, и окончательно покидает его, когда он умирает); 2) человек обладает также «призраком» (кото­рый является другим людям в их видениях и снах). Дикий философ мог затем «комбинировать свою инфор­мацию» подобно тому, как это делали изощренные ки­тайские метафизики. Он мог просто–напросто «объеди­нить жизнь и призрак» как «проявления одной и той же души». Результатом такого объединения могла быть «призрачная душа» или «душа–призрак».

Эта душа–призрак была высоко организованным со­зданием, «легкой дымкой или тенью», сознающей и спо­собной оживлять тело, по большей части невидимой и неосязаемой, «обладающей к тому же физической си­лой», существующей и являющейся людям после смерти тела, способной воздействовать на других людей, на животных и на вещи[16].

Когда первобытные мыслители (о времени и умствен­ных предпосылках этого мы ничего не знаем) сформули­ровали гипотезы о сознающей, обладающей силой и от­деляющейся душе, способной к существованию после смерти тела, для них не составило большого труда, как утверждает м–р Тайлор, развить остальные стороны ре­лигии. Могущественный призрак умершего человека мог увеличивать свое могущество до тех пор, пока не стано­вился Богом, а его изначальный носитель предавался забвению. Не таким трудным логическим шагом, воз­можно, был также переход к представлению о том, что однажды возникшие души или духи могли не принадле­жать людям вообще. Мы можем сказать, что это только le premier pas qui coute[17], шаг к вере в продолжающую существовать отдельную душу. Однако, когда мы вспо­минаем, что м–р Тайлор теоретизирует о дикарях, нахо­дящихся на едва различимой стадии человеческой эво­люции, дикарях, о которых мы практически ничего не знаем, дикарях более отсталых, чем аборигены Австра­лии и бушмены (те и другие уже имеют богов), мы долж­ны признать, что он наделяет этих диких людей большой изобретательностью и сильно развитыми способностями к абстрактному мышлению. Возможно, он прав. Перво­бытных людей можно считать глубокими мыслителями, подобно тому, как мы можем считать, что древние пчелы были более умными, чем современные, поскольку они смогли изобрести систему шестиугольных ячеек в сотах.