Страница 23 из 30
перейдя Чермное море, они, ради того чтобы
стать из рабов свободными, вступили в
безводную, жгучую, страшную пустыню. Как в
этой пустыне голодом, смертью, трудом,
выковывались свободные люди, способные
сначала принять закон на Синае, потом войти
в обетованную землю и ее покорить; и,
наконец, установиться на Сионской горе...
Это образы; но если читать и
перечитывать, мы видим, как книга Исход,
молитва Господня, заповеди Блаженства, а в
церковном опыте —
таинства Крещения, Миропомазания и
Приобщения построены одинаково: это путь.
Об этом сейчас говорить некогда, но
вчитайтесь, посмотрите, сравните и вы
увидите, что указан путь, указаны искушения,
но указана и цена: раб от своего хозяина
получает то, что ему нужно, чтобы прожить;
платит он не только трудом, но потерей
свободы, человеческого достоинства. Чтобы
вырваться на свободу, нам надо войти в
пустыню, — и этого мы
боимся; и вот здесь и нужна единственная,
данная нам, твердая немилосердная заповедь
Серафима Саровского: о решимости. О такой
решимости, которая пренебрегает собой до
конца, которая беспощадна к себе. Как
говорит Феофан Затворник: если должен в нас
ожить новый человек, то ветхий человек
должен умереть: сам он не умрет —
мы должны собственной рукой его убить, а для
этого нужна решимость, и не на мгновение, а
верность до конца...
1975
Доклад о Вере, в Московской Духовной Академии, 1971 (часть 1)
Митрополит Сурожский Антоний
О ВЕРЕ
(Доклад в Московской Духовной
Академии)
Я уже много раз говорил здесь, что
я по образованию не богослов, и поэтому не
ожидайте от меня хорошего, строгого,
академического богословского доклада. Но я
хочу с вами вслух продумать тему, которая,
мне кажется, из года в год обновляется и
остается современной и своевременной из
поколения в поколение; это вопрос о том, что
такое вера, как к этой
вере приходят, и как вера стоит перед темой
сомнения.
Постепенно, за столетия
успокоенного христианства, у нас сложилось
представление о вере, которое не
соответствует ее существу. Вера —
не мировоззрение; есть мировоззрение,
которое соответствует вере, но самое
существо веры это не система понятий. Слово
“вера” значит разные вещи; первичное
значение слова “вера” это доверие; второе
— верность; дальше —
то содержание веры, которое мы обыкновенно
называем верой и которое является
результатом того, что через доверие Богу и
верность Ему мы познаём Его и делаемся уже
способными о Нем что-то сказать; но
начинается это не с понятий, а с лица.
“Отцом верующих” назван Авраам;
и когда вчитываешься в его жизнь, поражает,
что его вера, прежде всего —
можно сказать, исключительно —
была совершенным, неограниченным доверием
к Богу, и из этого доверия к Богу
рождалось с Ним общение, и из этого общения
вырастало знание о Боге, Какой Он есть. Вера
Авраама заключалась не в том, что он сначала
получил какие-то сведения о Боге и в них
уверовал, а в том, что он с самого начала,
туманно, но вместе с этим с громадной силой,
встретился лицом к лицу с Живым Богом. Он
верил не во что-то, а в Кого-то, и в этом,
может быть, и есть самое существо веры.
Если наша вера есть вера в Кого-то,
в Живого Бога, то домыслы, направленные
против нее, не могут ее поколебать; если же
вся наша вера заключается только в том, что
мы верим в те или другие богословские или
полу-богословские или просто суеверные
предпосылки, они могут быть колебаемы —
причем суеверие держится крепче, чем
богословские выкладки.
И вот вспомните Авраама, первую
его встречу с Богом, как Господь его по
имени позвал: Аврам!.. И голос был такой
своеобразный — это не
был просто один из голосов человеческих, он
прозвучал не только в его ухо; это имя “Аврам”
ударило его в сердце, и он узнал
непосредственным чутьем, что с ним говорит
Бог.
И первое, что ему сказал Бог:
Оставь свое родство, оставь страну, в
которой ты родился и живешь, и иди, куда Я
тебя поведу... Тема доверия: потому что Бог
ему ничего, в сущности, не обещает. Он ему
говорит: Оставь то, что у тебя есть, и пойди
туда, куда ты не знаешь, туда, куда Я тебя
поведу, и на что и куда —
Я не объясняю тебе... Единственное, что
Авраам знает, это что с ним говорит Бог; он
знает, что с него требуется уйти; он знает,
что он куда-то будет приведен; но только
отрицательное ему опытно известно:
бросить родную землю; бросить родные
пепелища; отойти от своих самых близких, от
всей семьи, от всего своего народа. А то, что
будет — “известно”
только в общих каких-то чертах, т.е. именно в
порядке того, что мы называем верой,
доверием: ... куда
Я тебя поведу...
И верить в это требование возможно, только
если оно исходит от лица говорящего; в такой
мере можно довериться тому, кто говорит, а
не какому-нибудь руководящему принципу.
И вот Авраам идет, находит землю
обетованную; и тут Господь ему обещает сына,
который будет началом великого, несметного
народа. И рождается сын, Исаак. Короткое
время проходит, каких-то десять-двенадцать
лет, и Тот же Бог, Который обещал Аврааму в
лице этого сына наследие вечное, ему
повелевает: сына взять и принести в
кровавую жертву... И снова сказывается это
качество, это свойство подлинной, основной
веры в Бога, а не в то, что Он так или иначе
выразил. Неверующий, вернее, каждый из нас,
вероятно, обратился бы к Богу и сказал:
Господи — Ты Себе
противоречишь, что же Твое обетование —
как же из Исаака может родиться
потомство мне, если я сейчас его принесу в
кровавую жертву?... Это было бы разумно, но
это было бы актом недоверия к Богу. И Авраам
не ставит этого вопроса, потому что его вера
обращена не на то, что говорит Бог, а на Того,
Кто говорит. Он не ставит вопроса о том, что
Бог Себе противоречит, он предоставляет
Богу знать, противоречит Он или нет, и что Он
имеет в виду. Авраам поступает так: я
доверился этому Богу, я и теперь доверяюсь...
И он берет своего мальчика и ведет на
заклание, и мы знаем, как это кончается;
Господь заменил Исаака
животным; это — дело
Божие; но дело Авраама было —
совершенная вера, понятая именно как
доверие — безграничное,
полное, спокойное доверие. Причем “спокойное”:
не без боли, не без ужаса, не без содрогания.
Но только такое доверие, которое давало
возможность не то чтобы превозмочь, а
оставить душу совершенно открытой и для
боли, и для чуда.
И вопрос, который в Евангелии
Христос ставит в области веры, это именно
вопрос: как ты относишься ко Мне? НЕ к Моим
обетованиям, а ко Мне лично… Вы, наверное,
помните рассказ о том, как Христос на пути в
Иерусалим говорил Своим ученикам, что Ему
надлежит идти во Святой Град, быть предану в
руки грешников, быть убиену и воскреснуть. И
в этот момент двое из Его учеников вышли к
Нему: дай нам сесть одесную и ошуюю от Тебя!..
Во всём, что Христос говорил о восхождении
Своем в Иерусалим, о грядущих страстях, о
Воскресении после страшной голгофской
смерти, они услышали только то, что
относилось к ним: Он воскреснет. Он победит;
и тогда Он будет царем, и тогда настанет
наша очередь торжествовать... Они
совершенно пропустили страшное
благовестие о страстях и смерти. Они
пережили только то, что касалось их, а мимо
Христа и Его судьбы —
прошли. И вот они просят, чтобы когда
настанет победа —
забывая, какой ценой она будет получена
— сесть им по правую и левую
руку Христа в славе Его... Христос им не
отказывает, Он подводит их к самому сердцу
беседы и спрашивает: Способны ли вы, готовы
ли вы погрузиться в этот ужас, в который Я
буду погружен, креститься тем крещением,
каким Я буду креститься (по-гречески слово,
которое мы переводим “крещение”, значит
просто “погружение с головой”)? Другими
словами: Готовы ли вы остаться при Мне,
когда ночь сойдет и ужас окутает Меня?
Останетесь ли вы при Мне в Моей
оставленности, когда Я буду побежден,
поруган, убит? Пройдете ли вы через все то,
что есть Моя судьба, пока Я не стану
победителем? И ученики отвечают согласием.
Своим утверждением они свидетельствуют,
что готовы быть Его друзьями, что бы ни
случилось; ибо это-то и делает друга:
готовность не уйти, что ни случись... И
Христос в этот момент им говорит: Крещением,
которым Я крещусь, вы будете креститься,
чашу, которую Я пью, вы будете пить —