Страница 9 из 27
Брат, вообще очень способный и страдающий с младенчества головными болями (следствия менингита), был не по годам развит, имел свое собственное объяснение мира и себя считал деистом. Его поразил свет свыше без определенных внешних влияний.
Я тоже был развит, но не по делам мира сего. Мама, еще неверующая, вопреки своему решению сделать из нас французов, нас послала в летний лагерь русских скаутов. Узнал о России, но мало о вере. Но вот стою, по поводу благодарственного молебна, в том же Парижском соборе, где мама (до или позже, не скажу) возобновила свою веру. Стою и соображаю: вот тут смысл жизни, о котором мне никто не говорил. В этих обрядах, в этом стоянии – высшая мудрость. И тут же решил, что я христианин, и стал мечтать о том, чтоб быть священником.
Мы рассказали друг другу свои переживания. Правда, на мои особенно внимания не обратили: по сравнению с братом меня считали недоразвитым. Да и сейчас мои меня считают полублаженным. Точно говоря, это не было у меня обращением: одно событие моего раннего детства доказывает, что уже тогда я мог дать своим католическим товарищам пример сознания святости Божьего храма.
Мама стала ходить в церковь, но нас предоставила самим себе. Я тоже стал ходить. Раз я поисповедался у о. Спасского, а после его кончины у его преемника, о. Ельчанинова, тоже один раз. Я почти не говорил по–русски (тогда как в раннем детстве я и писал).
Брат решил стать католиком, хотя не был знаком ни с одним католиком. Чтобы приготовиться, он испросил у мамы разрешение провести год в закрытой католической школе, в провинции. Мама и меня послала заодно. Я воспользовался этим, чтобы научиться основным христианским истинам. Но моя встреча с католиками меня вовсе не увлекла. Я только говорил себе самому: «Все, что они делают, очень глупо. Однако нельзя сказать, что у них меньше святости, чем у нас. Значит, должна быть у них какая–то особая помощь свыше». Мне было тогда 15 лет.
После просвещенной и свободной парижской жизни пансион был для меня одно что тюрьма. Я очень похож на своего отца, мама этого не понимала, и наши взаимные отношения были одно мучение. Молитесь о ней, р.[абе] Б.[ожией] Марии, она скончалась трагично. А отец мой, тоже покойный, – Леонид. После такого детства понятно, что я страдаю психическим расстройством. При отсутствии морального воспитания я презирал своих неразвитых товарищей, презирал и телесную жизнь, игры, спорт. Наступил кризис. И вот я, 15–летний, не сплю по ночам, находясь в тупике, в полном отвращении от самого себя, в отчаянии. И вдруг, кажется, во второй ночи, я чую, что Кто–то стоит у кровати и что–то испрашивает от меня. Сердце у меня просияло. Что было мне сказано – неизречимо, но я с того дня стал исправляться, даже наложил на себя епитимью (откуда я это взял? А выбрал очень кстати). До сегодняшнего дня стараюсь любить ближнего, но мало успеваю.
Не совсем об этом Вы меня спрашивали, но я хочу, чтобы узнали на родине о великой Божьей милости надо мною, изгнанником.
По окончании учебного года в провинции мама послушалась совета моего брата и послала меня в лагерь католических скаутов. Там я познакомился с католической элитой, и я решил временно продолжать связь с ними, хотя это должно было затормозить мое православное и русское воспитание. Это было требование духовной жизни. Я продолжал ходить в православную церковь сколько мог. Год спустя я прожил год у отца и, не находя в провинции той элиты, стал даже прислуживать регулярно в русской церкви.
Окончив среднюю школу, я решил стать монахом – православным, конечно. Но отец мой духовный был католик (доминиканец). Вообще, хотя мой взгляд на кат.[оличество] с 15 лет. возраста до сегодняшнего дня не изменился, я решил дать срок Господу, чтобы Он мне дал знать, в случае Он желает меня видеть католиком. Но Господь предоставил решение мне самому. Вот, мне 18 лет, сижу над книгой (впрочем, не доминиканской) и созерцаю тем созерцанием, которое я Вам описал в последнем письме. Решаю, что хочу посвящать свою жизнь такому созерцанию. Значит, я должен стать доминиканцем. Значит, я должен стать католиком. Так я и сделал.
Мой брат был тогда семинаристом. Он напрасно старался меня увлечь католичеством. Особенно меня отталкивали униаты.
Доминиканцы, пока учатся, жили (тогда) полной монашеской жизнью. Между тем, я думал, я найду ключ католической сплошной обрядности. Но того ключа я не нашел, да его и нету, как я убедился только недавно, когда католики стали переделывать все заново.
У доминиканцев я блаженствовал, но жестоко страдал из–за непонимания других, даже недоверия со стороны молодых и некоторых настоятелей. После 6 лет они отказали меня связать досмертным обетом. Я же во всем этом видел только недоразумение. Поставил себе целью быть принятым снова у доминиканцев, а пока я приготовился к священству. Стать латинским священником, приходским, я бы не вытерпел. Так я и стал униатским священником.
И глупо и грешно, каюсь, но только когда мне стукнуло 35 лет, я перестал целиться к тому, чтобы быть опять принятым у доминиканцев. Возобновляя синтезис своей духовной жизни, я решил его искать не со стороны ума, а со стороны сердца. Ум меня далеко не ввел: слишком меня тяготят необузданные страсти. А то откровение любви, которого я удостоился в юношестве, лежало во мне как зарытое сокровище.
Попросился к Младшим Братьям отца де Фуко 42. Приняли меня с любовью. Но и тут мое трудное психическое равновесье, моя чуждость к сплошной латинской обрядности были неодолимым препятствием. А униаты, они – отчаянны (имеют своих подвижников). Настоятель мне предложил стать, так сказать, «монахом в миру». Лучшего перевода не найти, но от мира мы и духовно не отходим. В следующем своем письме я упомяну о двух из них: епископ Риобе и свящ. Секундо Галилея («левые католики»).
О своих связях со Святой Землей я сегодня не расскажу. Так было Господом устроено, что я удостоился дать свой досмертный монашеский обет в самом храме Христова Воскресения. Я тогда жил в очень суровом и сыром краю и стал тяжело болеть от хронического бронхита.43 Мой брат мне сообщил, что они открывают отдел в Иерусалиме, и охотно приняли бы восточного священника. Так я переселился сюда 9 лет тому назад. Благодаря сухому климату мое здоровье поправилось, и множество православных храмов мне позволяют бывать еженедельно на службах. И тут легко молиться.
К доминиканцам я остаюсь близким, но мало приходится с ними встречаться. Для Младших Братьев 44 я часто служил, но они закрыли Иерусалимское братство: слишком тяжело жить у арабов, не разделяя их ненависть к евреям. На Младшие Сестры 45 я махнул: слишком пристрастны оне или к арабам, или к евреям (есть два «братства»). И слишком оне упорны в своем униатстве. Со своим настоятелем я поддерживаю письменную связь и его посещаю.
Получил Ваше письмо от 23–го. И Шура 46 получила письмо. О Раули 47 я Вам послал, вместе с другими трудами, которые могут Вас интересовать, не его труд об апокалиптике, а труд о вере Израиля, который я случайно достал. Или Вы недосмотрелись, или получили не от меня. Об апокалиптике нужно ли заказать? Получили ли горшочек кумранский? Мое следующее письмо будет о «левых католиках».
Сердечно Ваш
свящ. Всеволод
Шуре когда–то захотелось заняться Amiel’ом. Я приобрел его журнал 1866–го года. Но мы никогда им не займемся, потому что Шура его ставит на облака, а я отношусь довольно равнодушно – хотите, я Вам пошлю.
21 февраля 1975 г.
Дорогой о. Всеволод!
Рад снова продолжить начавшийся диалог о различии и сходстве наших исповеданий. И хорошо, что мы с Вами не «богословы» в узком смысле слова! Впрочем, Ваше письмо от 28/I – целый трактат, богатый разнообразными мыслями; так что даже не знаю, смогу ли Вам ответить на все достаточно удовлетворительно. Попробую разбить все на пункты.
1. О смерти и страдании. Думается, что опасно их идеализировать. Мы не переживали бы так пасхальное таинство, если бы смерть не представлялась нам торжеством темных сил, «последним врагом», как называет ее апостол. Некая условная ее поэтизация и наша вера в бессмертие смягчают мысль о бесконечном уродстве смерти. Я хоронил многие сотни людей всех возрастов и почти всегда ощущал смерть как величайшее поругание, унижение человека. В трупе, как правило, обнажается жалкая беспомощность и слабость духа. Поэтому–то прохождение Христа через ад есть крайний предел божественного кенозиса. Верим же мы не столько в бессмертие (по Платону и др.), сколько в Воскресение (о нем говорит «Символ веры»). Это чаяние – одно из самых грандиозных и захватывающих и в то же время – самых трудных в христианстве. Трудность его в том, что бессмертие в какой–то мере раскрывается в умозрении и опыте, а воскресение – чудо. Об этом писал еще во II веке Афинагор. Проблема заключается в том, как научиться по–новому говорить об этой тайне. Я за то и люблю Тейара, что он делает попытку что–то осмыслить и даже представить в этом направлении. Ведь в сравнении с Грядущим наш мир – лишь эмбрион. Но с другой стороны Вы правы: раз смерть стала путем Христовым, она в каком–то смысле теряет свое «жало». Это относится и к страданию. Само по себе оно есть зло (иначе Христос не исцелял бы людей).