Страница 29 из 53
Лишь временно и частично смягчавший в течение нескольких лет разрушительные последствия политики "военного коммунизма" НЭП уже в 1929 году уступил место политике коллективизации, обозначившей магистральный путь дальнейшего развития экономики страны в условиях осуществления в ней коммунистической утопии.
Исчерпывающую и лаконичную характеристику общественно-экономической перспективы, открывшейся на этом пути представил И.А. Ильин, который в конце 1940-х годов имел возможность анализировать результаты экономической политики коммунистического режима. "С самого своего водворения в России коммунистическая власть взялась за отучение русского крестьянина (и русского человека вообще) от личной предприимчивости и частной собственности, - писал И.А. Ильин. - Марксистская доктрина, согласно которой частный "капитал" экспроприирует и пролетаризирует народную массу, не оправдалась в России: здесь пролетариат едва достигал 10% населения... Вследствие этого за дело принялся Коминтерн, т.е. советская власть: она выступила в качестве величайшего государственного капиталиста и стала сознательно, нарочно и планомерно пролетаризовать русский народ. Произошло невиданное в истории: государственная власть стала насаждать нищету, гасить хозяйственную {162} инициативу народа, воспрещать личную самодеятельность, отнимать у народа веру в честный труд и искоренять в нем волю к самовложению в природу и культуру. И мир впервые с отчетливостью увидел, что есть настоящий государственный социализм, - не социализм пустых мечтаний и доктринерских резолюций, а социализм аморальной и свирепой "шигалевщины", пророчески предсказанный в "Бесах" у Достоевского.
Перед русским крестьянином давно уже стал выбор: принять новое государственное "крепостное право" (по сравнению с которым прежнее крепостное право кажется патриархально-добродушной "старинкою") или бежать от него; и если бежать, то в "пролетарии" или в "урки". Самые терпеливые решали остаться в надежде "словчиться" и "пересидеть". Самые бессовестные и порочные записывались в компартию и начинали куражиться и палачествовать. Самые расчетливые переходили в советскую промышленность. Самые отчаянные уходили в "урки" (9).
Выразительно нарисовав картину социально-психологической архаизации и даже деградации, неизбежно возникавших в обществе в результате осуществления утопической экономической политики коммунистического режима, И.А. Ильин сделал вывод о безусловной предопределенности превращения этого режима в результате его экономической политики из режима архаически деспотического в режим современно тоталитарный.
"Социализм, прежде всего, угашает частную собственность и частную инициативу. Погасить частную собственность значит водворить {163} монопольную собственность государства; погасить частную инициативу значит заменить ее монопольной инициативой единого чиновничьего центра... - писал И.А. Ильин. - Это ведет неизбежно к монополии государственного работодательства и создает полную и бесповоротную зависимость всех трудящихся от касты партийных чиновников. Знаменитый французский социолог Густав Лебон был прав, предсказывая этот ход развития. Чтобы осуществить государственно-централизованный хозяйственный план, эта каста вынуждена силою вещей овладеть всею хозяйственной деятельностью страны, а потом и политической, и культурной жизнью народа и ввести тоталитарный строй" (10).
Почти за четверть века до формулирования И.А. Ильиным вышеприведенного вывода о неизбежной обусловленности появления тоталитаризма в результате экономической политики коммунистического режима аналогичная мысль была высказана П.Б. Струве, в 1921 году еще надеявшегося как своим публицистическим творчеством, так и своей политической деятельностью предотвратить наступление тоталитарно-коммунистической эры в России.
"Разрушив хозяйственную жизнь и создав вместо нее экономическую пустоту, советская власть перевернула соотношение между своей экономикой и своей политикой, - подчеркивал П.Б. Струве. - Хозяйство советской России влачит призрачное существование, реальностью же является могущественная политическая организация, опирающаяся на армию и на господство в ней скованной железной дисциплиной партии. И в то же {164} время - и в этом заключается парадоксальность того явления, которое представляет советская власть, - от призрачной коммунистической экономики эта, казалось бы могущественная политическая власть и организация не может отказаться, ибо на ней и ею она только и держится: Полное удушение как экономической свободы, так и личной и имущественной безопасности городского населения есть одно из основных условия экономического упадка и регресса советской России. Но в то же время именно это удушение есть безусловно необходимое условие политического господства коммунистической партии; вне этого условия оно не может чисто полицейски продержаться и несколько дней. Вся сложная система экономических ограничений, свободы передвижения, собственности, хозяйственного оборота теперь уже существуют не столько ради экономических и социальных целей данной системы, сколько в силу политической и полицейской необходимости этих ограничений для самой власти" (11).
При этом П.Б. Струве отмечал, что неизбежность формирования тоталитарного государства, посредством которого коммунистическая партия будет навязывать свою власть народу, в условиях развивающейся большевистской революции обусловливается не только факторами экономического, но и политического порядка, связанными с особенностями основных этапов этой революции. "При рассмотрении истории большевизма сразу бросаются в глаза два его состояния, или периода, - писал П.Б. Струве. - В первом состоянии своем большевизм есть, с одной стороны, {165} стихийное увлечение, угар масс, движимых своими элементарными инстинктами, с другой стороны, сознательная игра руководящих партийных коммунистических кругов на этих настроениях и инстинктах масс. Это - период насильственного разрушения буржуазного строя, или коммунистического штурма на этот уклад экономических и государственных отношений. Для этого штурма нужны большие, возможно более наэлектризованные демагогией, массы, ибо нужен сокрушительный удар. Второе состояние, или период большевизма, это - период насильственного созидания или осуществления нового строя вопреки, или, во всяком случае, без участия настроений и воли масс, почти исключительно аппаратом организованного сознательного партийного меньшинства.
В первом состоянии активны не только вожаки и их партия, но и самые массы, во втором действуют в подлинном смысле только верхи, только господствующий класс советской России, коммунисты" (12).
Аналогичную мысль высказывал и И.А. Ильин, обращая внимание на этическую сторону данного явления, заключавшуюся в нравственно-политическом растлении большевистскими вождями народа, ведомого ими по пути исторического самоистребления. "С самого начала большевизм разнуздывал людей, а коммунизм их порабощал, - подчеркивал И.А. Ильин. - Программа Ленина с его призывом "грабь награбленное", с его разлагательством религии, патриотизма, семьи и правосознания сводилась именно к этому: разнуздать, чтобы поработить. Из этого могло выйти и вышло неслыханное по своей гнусности "государство" - {166} явление антиправовое, противоорганическое, заменяющее правопорядок механизмом страха и насилия - явление мирового рабовладельчества. И замечательно, что это новое псевдогосударство с самого начала выступило с мировой программой для всех остальных государств, с готовым разбойничьим штампом, который и доныне навязывается всем остальным народам - то уговором, то заговором, то восстанием, то завоеванием, то вторжением, то тихой сапою. И нет таких порочных средств, которые бы не пускались при этом в ход" (13).
Не сумев состояться в первые два десятилетия своего существования как действительно передовая система организации экономической жизни страны, большевистская диктатура уже смогла сформироваться в не имевшую к тому времени аналогов в мировой истории систему организации тоталитарного государства, которое и следует рассматривать в качестве единственно возможной формы реализации в исторической действительности коммунистической утопии.
"Путь социальной революции и "диктатуры пролетариата", указанный коммунистическим манифестом, вполне последовательно был истолкован Лениным и Сталиным как путь создания тоталитарного государства, владеющего и управляющего тоталитарным плановым хозяйством страны, - отмечал Б.П. Вышеславцев. - Экономическая власть (власть управления производством, власть индустриализации, власть накопления и управления капиталом) принадлежит небольшому всемогущему тресту. Политическая {167} власть (власть над жизнью и смертью подданных, над их трудом, творчеством, мыслью и верованиями) принадлежит многочисленной олигархии. Этот трест и эта олигархия - суть одни и те же лица, владеющие и управляющие своей единой и единственной партией и через нее всей страной. Вся страна, по слову Ленина, превращена в единую фабрику, которая есть вместе с тем государство, полиция, тюрьма, исправительное и воспитательное заведение, надзиратель и духовник" (14).