Страница 48 из 53
"Географически и биологически не так трудно провести западную границу России, может быть, даже выстроить на ней стену, - отмечал прот. Георгий Флоровский. - Вряд ли так же легко и просто разделить Россию и Европу в духовно-исторической динамике; и вряд ли это нужно. Нужно твердо помнить, что имя Христа соединяет Россию и Европу, как бы ни было оно искажено и даже поругано на Западе. Есть глубокая и неснятая религиозная грань между Россией и Западом, но она не устраняет внутренней мистико-метафизической их сопряженности и круговой христианской поруки. Россия как живая преемница Византии, останется православным Востоком для неправославного, но христианского Запада внутри единого культурно-исторического цикла: "Монгольское наследство, евразийская государственность" заслоняет в евразийских схемах "византийское наследство, православную государственность". И при этом евразийцы не чувствуют, что вовсе не один "строй идей" получила Россия от Византии, но богатство церковной жизни. Это и дар, и задание, и призвание. Этим даром задается и определяется "историческая миссия" России, в перспективах культурного бытия, {273} не евразийской "плотью" и не враждебным лицом" (19).
Подчеркивавшаяся евразийцами в качестве важнейшего атрибута православно-русской сущности их идеологии ее антизападническая и антикатолическая направленность отнюдь не являлась признаком глубокой воцерковленности евразийских воззрений. Но, будучи весьма созвучной с классово-ксенофобской одержимостью национал-большевизма, подобная направленность евразийства являлась еще одним красноречивым свидетельством мировоззренческой отчужденности этой идеологии от основополагающих ценностей как русской, так и мировой христианской культуры.
"Евразийцы неверны русской идее, они порывают с лучшими традициями нашей религиозно-национальной мысли. Они делают шаг назад по сравнению с Хомяковым и Достоевским, и в этом они духовные реакционеры. Они партикуляристы, противники русской всечеловечности и всемирности, противники духа Достоевского, - писал Н.А. Бердяев. - ...Отношение евразийцев к Западу и западному христианству в корне ложное и нехристианское. Культивирование нелюбви и отвращения к другим народам есть грех, в котором следует каяться. Народы, расы, культурные миры не могут быть исключительными носителями зла и лжи. Это совсем не христианская точка зрения. Христианство не допускает такого рода географического и этнографического распространения добра и зла, света и тьмы. Перед лицом Божьим добро и зло, истина и ложь не {274} распределены по Востоку и Западу, Азии и Европе. Христианство, а не люди ХIХ века, принесло в мир сознание, что нет эллина и иудея. Ненависть к западному христианству, к католичеству есть грех и человекоубийство, есть отрицание души западных народов, отвержение источников их жизни и спасения... В отношении евразийцев к католичеству есть что-то глубоко провинциальное и устаревшее, унаследованное от давно прошедших времен, не соответствующее современному духовному состоянию мира. Миром овладевает антихрист.
Русское царство перестало быть христианским, стало очагом антихристова духа, а евразийцам все еще мерещатся польские ксендзы и иезуиты, действительно совершающие иногда и до ныне действия предосудительные, но обладающие очень малым весом в мировой катастрофе" (20).
Являясь самым богословски одаренным представителем русской религиозно-философской традиции, прот. Георгий Флоровский сумел привнести в часто грешившую со времен славянофилов этническим религиозно-культурным имманентизмом русскую философию истории последовательную экклезиоцентричность, столь необходимую для подлинно христианского понимания значения церковного и этнического начал в духовно-исторической жизни каждого народа. Именно с позиции последовательной экклезиоцентричности в восприятии исторического пути русского народа прот. Георгий Флоровский подвергал критике и евразийство, возникшее не без влияния предшествовавшей славянофильской философско-исторической традиции. "Более чем неосторожно {275} сказать, что "Православная русская церковь эмпирически и есть русская культура, становящаяся Церковью", - подчеркивал прот. Георгий Флоровский -. Евразийцы слишком нагружают Церковь миром и мирским. Плоть и кровь не наследуют вечной жизни. Это не отрывает христианство от земли, не "выпаривает" его из жизни. Но Церковь всегда остается в странствии на исторической земле, всегда чуждая духу века сего, собирая в духовном рождении чад своих из всякого народа. Евразийцы не чувствуют, что нет и не может быть в падшем человечестве вообще ни одного народа, для которого христианство было бы своим и родным в порядке естественного рождения. И даже для рожденных в православии, т.е.
от крещеных отцов и матерей, оно остается чужим, до усвоения его в "купели усыновления", до крещального второго рождения" (21).
Подчеркнутое прот. Георгием Флоровским, важнейшее с религиозной точки зрения заблуждение евразийцев, связанное с отождествлением ими "евразийской русскости" и православной церковности, обусловливало преобладание в евразийской идеологии языческого по своей духовной природе национализма. Ставший в это время во многих странах Европы питательной духовной средой для формирования фашистской идеологии, которая открыто обнаруживала свою неоязыческую направленность, национализм должен был обусловить превращение евразийства в один из самых современно выглядевших религиозно-мировоззренческих соблазнов русской духовно-исторической жизни. {276}
"Есть любовь к Отечеству праведная и святая, и она спасительна и действенна, - отмечал прот. Георгий Флоровский. - И есть любовь греховная, и эта любовь мерзость перед Господом, и, быть может, равнодушие предпочтительнее, чем служение "идеалу Содомскому". Москва Третьего Рима и Москва Третьего Интернационала - это не две равноправных, хотя и полярных, формы национального порыва, а - две бездны... И надо "испытывать духи", даже когда они являются в образе ангелов с небеси... Во дни испытаний, скорби и горя это надо помнить, быть может, еще тверже и непреклоннее, чем во дни изобилия, славы и мощи земной: Чтобы не приняться за дело злохудожное, - за постройку Вавилонской башни" (22).
Справедливо воспринимавшееся русскими религиозными философами не столько как отвлеченная философско-историческая система, сколько как практически ориентированная политическая идеология евразийство вызывало их особую тревогу именно тем, что навязчиво предлагало себя в качестве мировоззренческой коррективы коммунистической идеологии, стремившейся сделать победивший в России коммунизм более приемлемым для его некоторых патриотически настроенных оппонентов. При этом евразийцы нередко проявляли готовность не только вести дружественный мировоззренческий диалог с коммунистической идеологией (как это имело место на страницах финансировавшейся советскими деньгами газеты "Евразия"), но и находить организационные формы практического сотрудничества с коммунистическим государством (как это имело место {277} в рамках, контролировавшихся агентурой ГПУ евразийских организаций "Совета пяти" и "Совета семи").
Никогда не принимавший активного участия в деятельности политических организаций Русского Зарубежья, но всегда богословски глубоко отзывавшийся на религиозно значимые явления общественно-политической жизни прот. Георгий Флоровский уже в 1920-е годы указывал не неизбежную перспективу не только мировоззренческого симбиоза евразийства и коммунизма, но и организационно-политического слияния носителей евразийской и коммунистической идеологий.
"Евразийцам становится боязно и страшно за судьбы "нового правящего слоя", сложившегося и скрепленного на коммунистическом "упоре" - писал прот. Георгий Флоровский. - Ради спасения революции в ее социально-онтологических достижениях и итогах, для закрепления осуществившегося в ней великого народно-государственного сдвига, нужно заменить выдыхающуюся коммунистическую идеологию новой, органичной системой идей: И это возможно только через создание новой "партии", - правда, партии особого типа и строя. В этом типе и строе евразийцы стараются учесть пример и урок большевизма: Эта новая партия слагается и должна слагаться на основах единого и общего, конкретного и всеобъемлющего миросозерцания" (23).