Страница 31 из 52
Доползем и мы, если будем ползти неуклонно, побеждая печаль, которая все время всеми путями норовит нас повернуть назад.
Вопрос: Один американский психолог доказывает, что печаль очень связана с завистью. Так ли это?
Если этот психолог хочет сказать, что печаль связана только с завистью, то он не прав. Печаль может произойти от чего угодно. Если же говорить о том, как печаль связана с завистью, то это элементарно и всем понятно: оттого, что мы желаем и не имеем, а другие имеют, мы начинаем завидовать. Зависть – это катализатор нашей печали. Если никто не имеет, то и ладно. А вот если другой имеет, в десять раз хуже меня, а имеет, то все очень плохо. Предметы зависти могут быть различны: звания, почести, признание и любовь окружающих, имения, здоровье, семейное счастье – что угодно. Зависть является одним из мощнейших факторов печали.
Вопрос: То есть если не бороться с печалью, то можно сформировать в себе характер завистника?
Печаль и зависть идут рука об руку, и бороться надо и с тем и с другим. Если мы не будем бороться с завистью, зависть породит в нас печаль, потому что у других есть, а у нас нет. Если мы не будем бороться с печалью, печаль породит в нас зависть, потому что мы будем печалиться, видя, что другие имеют и не печалятся.
Об унынии
Слово «уныние» нам знакомо из бытовой жизни, недуховной. В духовном смысле оно употребляется шире, чем то, что мы обычно имеем в виду в быту, поэтому сначала нам надо уточнить терминологию. Уныние в обычной нашей жизни – это что-то похожее на медицинское понятие «депрессия». Когда все вокруг окрашено в черные тона, ничто не радует и не утешает. В сочинениях святых Отцов о страсти уныния употребляется термин АКИДИЯ. А – это отрицательная приставка; КИДОС – греческое «труд», «старание». В каком-то смысле это скорее синоним слову «леность». В общем, в святоотеческой литературе уныние и леность или рядом стоят, или как синонимы и употребляются. То есть это нежелание трудов, стараний. Поскольку мы говорим о духовной жизни, то имеется в виду в первую очередь нежелание трудиться, нежелание стараться именно в области духовной, в духовных делах. Если в узком бытовом смысле может кто-то про себя подумать, что уныние ему незнакомо, что он человек жизнерадостный, то нерадение к духовному делу должно быть знакомо каждому. Если человек говорит, что оно ему незнакомо, – это значит, что он никогда духовным делом не занимался, поэтому оно ему и незнакомо. Раз он никогда не делал, то у него и нежелания делать быть не может.
Уныние – это одна из главнейших наших страстей, которая препятствует нашему спасению и нашему движению к вратам Царства Небесного. Всякое свое духовное делание мы совершаем днем, соответственно и уныние нападает на нас днем, препятствуя нам совершать наши дела. В 90-м псалме говорится о бесе полуденном (ст. 6), который, по толкованию святых Отцов, и есть бес уныния103. В царство дьявола, слава Богу, мы проникнуть не можем, оно для нас закрыто. И это хорошо, иначе бы мы этого не понесли. Но сильным в духовной брани мужам и женам, святым отцам и матерям нашим кое-что открывалось. И вот они доносят до нас, что там есть некая организация и порядок, и над каждой страстью стоит свой бесоначальник. Вот поэтому, как говорится о страстях – страсть сребролюбия, страсть блуда, страсть уныния, так говорится и о бесах – бес сребролюбия, бес блуда, бес уныния. Имеется в виду то бесовское подразделение (там, конечно, не один бес, а целый бесовский полк), которое занимается этой страстью и старается нас отвратить от добра и в эту страсть ввергнуть104.
Страсть эта дневная, а готовиться к борьбе с ней мы начинаем с вечера. Мы молимся вечером о грядущем утре: «И уныние бесовское далече от меня отгнано быти сотвори Твоими ангелы»105. То есть: «Сделай так, чтобы с утра уныние бесовское было от меня далеко отогнано святыми Твоими ангелами». Молитву эту должны читать все, потому что с самого утра, как только мы открываем наши глаза, немедленно нападает на нас бес уныния. Он ждет, когда мы проснемся, и сразу начинает возбуждать эту страсть, в нас живущую и крепко укоренившуюся. Я думаю, каждому из нас это знакомо. Если мы проснулись рано, запланировав это с вечера, с тем, чтобы усердно помолиться перед началом всех наших дневных дел и забот, то, как только мы открываем глаза, бес уныния начинает говорить нам о том, как тяжек будет предстоящий сейчас труд. Даже встать очень сложно, потому что мы недобрали сна, мы не выспались, все тело вопиет, что надо еще поспать и сейчас такой труд молитвенный совершенно непосилен будет. Бес нашептывает, что в таком состоянии молиться очень сложно, глаза закрываются, того и гляди совсем заснешь. Лучше еще поспать, а потом встать со свежей головой и тут уж помолиться как следует. Дальше мы спим, высыпаемся, а когда просыпаемся, то слышим уже совершенно другое. Молиться некогда, времени уже нет, пора приниматься за дела, они вот, стоят чередою, одно за другим.
Тут же перед нашими глазами проходит, сколько дел нам предстоит сегодня сделать, и если мы сейчас возьмемся за молитву, то ничего не успеем. Поэтому надо лоб быстренько перекрестить и бегом приниматься за дела.
Утро, которое я описал, я, естественно, описывал по себе. Кроме себя и своих близких людей, я не знаю, кто как встает. Но есть у меня уверенность, что многие эту картину узнают. Репертуар этих приемов обычный. Любое духовное дело у нас встречает два рода нападок. Или это усталость, неможение, немощь души и тела, или это необходимость творить разные внешние дела, отвлекающие нас от дел внутренних. Это относится и к молитве, и особенно к чтению, причем, чем непосредственнее оно входит в область духовную, тем больше этот бес наступает. Так происходит не только с утра, так бывает весь день. Здесь надо особо сказать о теле, при этом нам нужно некоторое рассуждение и разумение. Казалось бы, во всем виновато тело, при чем тут душа? Когда мы просыпаемся и хотим встать на молитву, действительно хочется спать. Когда мы должны помолиться вечером, действительно одолевает усталость, сил уже нет. Но опытные отцы говорят нам, что в большинстве случаев тут повинно не тело, а душа. И в доказательство этого показывают, что такая специфическая телесная немощь возникает тогда, когда мы касаемся именно дел духовных. Известен случай, как один авва стал беседовать с братией о духовных предметах. Через некоторое время он обнаружил, что братья «клюют носом», с трудом борются с дремотой. Он потихоньку перевел разговор на дело внешнее. Потом говорит: «Братья!
Смотрите, как все взбодрились, глаза у всех открылись, все разговаривают, никто не дремлет. Сон и вся немощь куда-то ушли»106. Знаменитый учитель духовной жизни монашествующих и мирян преподобный Иоанн Лествичник пишет, что, как только мы встаем на правило, глаза наши закрываются от усталости, а как только оно заканчивается, они вдруг вновь открываются (Слово 13, гл. 11). Причина тут в большинстве случаев не тело, а душа. Хотя действительно бывает, что телесная немощь превышает наши возможности.
Воздействие телесной немощи на душу бывает разное. Вспомним страшную ночь в Гефсиманском саду (см.: Мф. 26, 36–47). Господь зовет Петра, Иоанна и Иакова помолиться и пободрствовать с Ним. Они отягчаются сном и засыпают. Он молится Отцу, чтобы чаша страшная миновала Его, и добавляет: «Но не Моя будет воля, а Твоя». Христос исходит кровавым потом, а ученики спят. Он их будит, они вновь засыпают. Он говорит им: «Не могли вы один час бодрствовать со Мною?., встаньте, пойдем: вот, приблизился предающий Меня». Они возвращаются, и тут приближается Иуда со стражниками. Среди этих событий Господь говорит такие слова: «Дух бодр, плоть же немощна». То есть плоть-то немощна, но сильный дух побеждает плоть, отделяется от нее, и неможение плоти уже не может победить дух. Чем более духовно силен человек, тем более дух властвует над плотью. Когда мы читаем о подвигах древних и некоторых современных Отцов, нам это кажется невозможным, просто невозможным физически. Например, знаменитое стояние преподобного Серафима Саровского на камне в молитве. И это действительно для нас невозможно. Но это есть та победа духа над плотью, которую достигали подвижники.